Menu

Годфрид БЕНН

Gottfried-Benn

Готфрид Бенн родился в семье лютеранского пастора. После учебы в гимназии в Зеллине и Франкфурте-на-Одере поступил на теологический факультет Марбургского университета, затем в Берлинскую Академию им. Фридриха Вильгельма, котрую Бенн окончил с дипломом «Доктора медицины и хирургии». Работал психиатром, патологоанатомом, хирургом.
Бенн получил известность поэта-экспрессиониста ещё до Первой мировой войны, опубликовав небольшой сборник стихов («Морг», 1912), связанных с физическим разложением трупов, за что подвергался нападкам со стороны моралистов.


«Его поэзия относится к жанру интровертного нигилизма: философия экзистенциализма, в которой имеется лишь одно действие — целенаправленность автора. В ранних работах Бенн активно применял свои медицинские знания, чем демонстрировал читателю гнилую концепцию человечества, приравнивая его к животному миру. — Джон Коллинз (Bullock & Woodings, 1984, p.61)» В армию Бенн был зачислен в 1914 году, служил короткое время на бельгийском фронте в качестве военного врача. После войны его стихи были включены в легендарную экспрессионистскую антологию «Сумерки человечества» (1919).
Враждебно относился к Веймарской Республике, игнорировал марксизм и американизм. Небольшой период времени Бенн симпатизировал национал-социализму, считая его единственной надеждой на спасение человечества, однако вскоре признал абсурдность идеи и начал писать в немецкие газеты антинацистские статьи, за что был запрещён к печати. Бенн был включён в состав поэтической секции Прусской Академии в 1932 году и назначен её руководителем в феврале 1933. Однако он не оправдал ожиданий национал-социалистов, за что был исключён из Академии в июне того же года. Потрясенный «Ночью длинных ножей», Бенн немедленно отказался от нацистской идеологии. В мае 1936 года официальная газета СС «Черный корпус» признал его экспрессионистскую и экспериментальную поэзию «вырожденной, еврейской и гомосексуалистской». Летом 1937 года Вольфганг Виллрих, член СС, высмеял Бенна в своей книге «Säuberung DES Kunsttempels»; Генрих Гиммлер, однако, вынес выговор Виллриху и поддержал Бенна по причине его хорошей репутации с 1933 года (раннее его творчество не имело для Гиммлера никакого значения). В 1938 году Национал-социалистическая ассоциация авторов (Reichsschrifttumskammer) запретила Бенну писать.
Во время Второй мировой войны Бенн был отправлен в гарнизоны Восточной Германии, где писал стихи и эссе. После войны его работы были запрещены силами союзников из-за его первоначальной поддержки Гитлера. В 1951 году Бенн получил премию Георга Бюхнера.
Бенн одобрительно оценил книгу «Восстание против современного мира» Юлиуса Эвола.
Умер Бенн 7 июля 1956 от рака костей в Западном Берлине. Похоронен на кладбище Вальдфридхоф (нем. Waldfriedhof, Лесное кладбище) в Далеме. Занятия медициной (психиатрия и венерология)  наложили отпечаток на творчество Бенна.Его первый поэтический сборник назывался «Морг»(1912) и во всех подробностях изображал человческие останки.Возникло впечатление,что стихи написаны не пером,а скальпелем.Намеренно шокируя читателя,Бенн изображаеи не духовный внутренний мир,а человеческие внутренности.С циничной откровенностью поэт внушал мыслт о бренности и ничтожестве человека.Биографию человека подменяла история его болезней. Стихи Бена эпатировали и возмущали,но неизбежно привлекали к себе внимание.Поэт не чурался бранных выражений,а через описание физических язв стремился передать боли душевные. Публицистика  (“Должна ли поэзия улучшать мир”, изд. 1957) выражает настроение безысходности, а неким абсолюто для Бенна становится искусство. Внес большой вклад в поэзию ХХ в., но не пользуется широкой известностью, по-видимому по причине недовольства моралистов. Cтихотворения из сборника “Морг” были в 1998 г. использованны в качестве текстов для песен немецкой готической (дарквэйв) группой Das Ich в одноименном альбое “Morgue”.

РАЗБОЙНИК ШИЛЛЕР

Я полон смерти. Я смержу.
Я прихожу хрен весть откуда.
Подчас мой рот набит какой-то дрянью,
А выхаркну — погаснут в небе звезды
И потекут из половых щелей
Кровь Авеля и винная блевота.

Орет мамаша? Поседел папаша?
Насрать на них! Кричу:
— Эй, старый крот! Эй, треснувщая кружка!
Я вам желаю трех аршин покоя,
А мне заходят в череп облака.

Чуток чумы
В моей крови? Я мечен порчью шлюхи?
Что ж, смерть всегда нагадит где не надо.
Гони ее! Поганая, пошла!..


НОЧНОЕ КАФЕ

Тема: страдания и лобзания.
Виолончель хватила залпом. Флейта
На три приема — буль-буль-буль — и пьян.
Ударник зачитался детективом,
Гнилые зубы, чирьи на щеках
К себе за стол трахому приглашают.

Перхоть
Глядит, завороженная, на шанкр.
Шикарна нашинкованная шея.

Утиный нос базедовой болезни
Заказывает третью кружку пива.

Гвоздику для двойного подбородка
Купили пейсы.

Бемоль: тридцать пятая соната.
Горящие глаза рычат: хватит
В этот зал, на посмешище,
Лить кровь Шопена. Кончай, падло!

Зашелестела дверь: баба.
Пустыня знойная. Ханаанский загар.
Чистая. Разнообразно отверстая. Аромат.
Не аромат, а гниловатый чад
В моем мозгу.
За нею вслед сифонит сало в брюках.


УГРОЗА

Но ведай:
Звериные дни настают. Водяные мгновенья.
Вечером веки мои засыпают, как небо илес.
И бессловесна почти любовь:
Лишь бы крови твоей напиться.


НАД МОГИЛАМИ

Оно росло, паскудя и поганя,
Опарой на родительских дрожжах.
Теперь разгрызли кость клыки кабаньи —
И прах, где надо, прахом и пропах.

А мы скорбим. Эгейские кулисы!
Листвою лавра убираем труп.
Сосцы в крови, скитания Улисса,
Взвесь танца, моря, солнца, бурь и губ.


АСТРОЧКА

Покойник с пивным животом на секционном столе.
Кто-то сунул ему маленькую
Серо-буро-малиновую
Астрочку в зубы.
Когда я,
Начиная с груди,
Длинным ножом вырезал ему язык и гортань,
Она мне мешала, маленькая дрянь,
И норовила увернуться в мозг.
Но я проткнул ее в брюшную полость —
В ту область,
Где тепло и мокро.
Напейся допьяна в этой вазе!
Астрочка!
Почивай!


НЕГРИТЯНСКАЯ ПОДСТИЛКА

...А белокурая головка белокожей
Лежала в черной луже черной крови.
Разбойничало солнце в волосах
И бедра длинно-белые лизало —
И оседлало смуглые сосцы,
Не траченные родами и страстью.
Но черномазый — рядом сней: копытом
Разможжено полчерепа, а пальцы
Его дерьмом заляпанной ноги
Запущены ей в розовое ухо.
...И все ж она лежала, как невеста,
Вся в пене первопраздника любви
И благовеста тысячи небесных
Соитий.
       До тех пор,покуда ей
Не взрезал белой шеи острый скальпель —
И красный фартук мертвой крови скрыл
Младое лоно.


РОДИЛЬНЫЙ ДОМ

Зачатьем заново распята —
На ржавый гвоздь,—
Лежит, разъята,
Колени врозь.

В позиции, безвольно щедрой,
Как бы кричит:
— Кончай, кончай! — Раскрыты недра
И глубь урчит.

Все тело мечется и ропщет,
Меча мечты:
Будь после нас потоп,— а тем, кто стопчет, —
Будь ты, будь ты...

Палата в веселящем газе,
Кровокромешная,бела:
Деторожденье, мразь от мрази,
И смерть, как доктор у стола.


РЕКВИЕМ

Положенные по двое мужчины
И женщины в распятье без страстей.
Разбиты ребра. Лоб навскрыт.Крестины
Нагих новораздавленных детей.

Три кубка влаги: мозг, кишки, мошонка.
Не разберешь, где Бог, где сатана.
Голгофа?.. Да, но чаще, чем гребенка.
Грехопаденье?.. Больше ни хрена.

Обрубки — в гроб. Как массовые роды:
Где ляжка, где рука, где клок волос.
А вот совокупляются уроды
И у него — в нее — оторвалось.


СИНТЕЗ

В молчанье ночь. В молчанье дом.
Лишь я, принадлежа светилам,
Пылаю собственным огнем
В ночи, какая мне по силам.

Я выдворен, но лишь в мозгу,
Из мрака, света и тумана -
И все, что с женщиной могу,
Есть наисладкий грех Онана.

Я мерю мир. Я крою кровь
И ночью нежусь в непотребстве,
Ни смерть не властна, ни любовь
Загнать в силки причин и следствий.


ПРЕКРАСНАЯ ЮНОСТЬ

Рот девушки, долго провалявшейся в камышах,
Оказался изъеден.
Когда ей вскрыли грудь, пищевод был весь продырявлен.
И наконец под грудобрюшной преградой
Обнаружился крысиный выводок.
Одна из сестричек подохла,
Зато другие пожирали печень и почки,
Пили холодную кровь и тем самым
Организовали себе прекрасную юность.
Прекрасной - и стремительной - оказалась и их собственная смерть:
Весь выводок выкинули в ведро.
Ах, какой прощальный писк они подняли!

КРУГОВОРОТ

Один-единственный боковой зуб шлюхи,
Имя которой не установлено,
Оказался запломбирован золотом.
Остальные, как по негласному уговору,
Исчезли.
Пломбу конфисковал служитель морга,
Реализовал и отправился на танцы.
Потому что, пояснил он,
Только праху следует идти прахом.


ДОКТОР

1

Все мое нёбо залепила плоть.
Все, что слыло телесностью и слизью,
Наверченной на вертелы костей,
Шибает в ноздри молоком и потом.
Мне ведомо, как пахнут все они -
Мадонны, шлюхи, - пахнут после пищи,
И после сна, и пахнут в женский цикл,
Ко мне приходят также кавалеры
С кистою на мошонке: дама ждет,
Надеясь, что в нее заронят семя
И бросят навзничь на Господен холм,
А полюбовник весь в рубцах и язвах -
И мозг его ярится, как фантом,
Спеша на выпас посреди тумана,
И сперма слабосильна, как слюна.
За плоть мне платят: но посередине
Моих занятий - срам. И черепа
С причинным местом схожи. Прозреваю:
Когда-нибудь и Палка, и Дыра,
Проступят на челе, взывая к Небу.

2

Венец творенья, боров, человек.
Ступай куда положено - в свинарник!
С семнадцати - с лобковой вошью слит,
Пахучий ротик, вновь пахучий ротик,
Запоры, алименты, геморрой,
Курортные романы, деньги, триппер
И язва или камни к сорока, -
И, полагаешь, ради вот такого
Земля взошла от Солнца до Луны?
Лепечешь о душе? При чем тут души?
Старуха Ночь засрала простыню,
И старец на постели обосрался,
И жрать пора, хоть не сдержать жратвы, -
И, полагаешь, звезды - в восхищенье?
Да к черту! Лучше выхаркни из дыр
Огонь и землю, осуши кишечник,
Проблюйся кровью -
Это подтолкнет
Твой самокат
К самоуничтоженью.

3

Прыщаво, гнилозубо существо,
Которое корячится в постели,
Сливает семя в половую щель
И мнит себя с богинею - и богом.
А плод его, папашу, оттолкнет:
С горбом, с желтухой, с заячьей губою,
Косой, безглазый или без яиц, -
Но даже если будет он нормальным,
Немногое изменит это: смерть
И почва из отверстий засочатся -
Гулянки, трах и брачный ритуал
Убийственны, равно как неизбежны.
И пальчики понюхать.
Зубочистка.
Ах, золотые рыбки!!!
Паренье! Вдохновение! Полет!
И прочерк будней. Бог привязан к сраму,
Как бубенец. О, добрый пастырь наш!
О, чувство сопричастности Творенью!
Козлу, чуть ветер, тошно без козы.


ПАЛАТА ОРУЩИХ БАБ

Беднейшие бабы всего Берлина -
Тринадцать младенцев в полутора комнатах,
Проститутки, преступницы, воровки из магазина
Корчатся здесь, и никто не вспомнит их.
Нигде не услышишь такого ора,
Нигде не увидишь подобных мук,
Как среди городского сора,
Как меж ногами сучащих сук.
- Тужься, давай! Понимаешь, нет?
Это тебе, поди, не минет!
Сил не хватает на вас сердиться.
Что разлеглась? Начинай трудиться.
Так повернешься, сяк извернешься.
Что ж, бывает, и обосрешься.
Вот он, в дерьме и в ссаке. Здорово!
Синий?.. А ты хотела - какого?
На одиннадцати койках, в слезах и в крови,
На одиннадцати помойках, реви не реви.
А новые глазки блеснули - глядь,
Время, красавица, ликовать.

Плоти невзрачный на вид комок
Как бы от радости не занемог.
А околеет он - смертью разбужена,
Пустится в плач остальная дюжина.

МАТЬ

Ты на челе моем раскрытой раной
И рана не смыкается никак,
Хоть и болит лишь изредка. Но как
Не рухнуть сердцу в пустоту,
Когда внезапно чувствуешь во рту
Вкус крови пьяной?

В МЕТРО

Ласкают ливни. Тянет из лесов
Теплом и мраком, как из толстой шубы.
Кровь накипает. Зыркает заря.
Сквозь всю весну проходишь ты, чужачка.
Чулок по струнке. Там, где он исчезнет, -
Меня там нет. Вздыхаю на пороге:
Цветок тепла, твоя чужая влага.
О господи, какой подвижный рот!
Мозг розы, кровь морей, небесный сумрак,
О грядка, как твои струятся бедра
По лестнице, где ты сейчас идешь.
Прошла; и то, что скрылось под одеждой, -
Лишь белый заверь и запах немоты.
Мосластый мозг грызется с грозным богом.
Я по уши в уме. О, лепестками б
Взорваться колбам плоти и пролить
Все, что кипело, пело и хрипело.
Устал. Измучен. Я хочу уехать.
В шагах ни капли крови. Птичье царство.
Потоп и тени. Счастье - умереть,
Но не сейчас, - в распаде синя моря.

ПЛОТЬ

Трупы.
Один подносит руки к ушам.
Что такое? На мой обогреваемый стол?
Потому что старый, да? Потому что толстый, да?
Детский труп тебе в душу!
Чтоб тебе золотые зубы по одному повыдергали!
Лежи где лежишь!
На льду!
Вспыхивает спор.
Беременная скулит. Мужик урезонивает:
Пупком в потолок уперлась, что ли?
При чем тут я? Ну, промазал клеем твою щель.
Так это ж не я, а мой хрен.
С него и спрашивай.
Все восклицают: верно! совершенно верно!
Блевать на них! срать на них! гнать отсюда баб!
Жирные дряни! по девять месяцев вынашивают
Отпрыска.
А мужик, он прыснет - и все.
Какое на хрен благородство?
Какой сосать им выпивон?
Мы потеряли первордство.
Кто помер - наново рожден.
(Приникают к окнам подвального морга и орут на улицу)
Калеки! слышите, собаки!
Пора припухнуть в полный цвет!
Белеет мрамор на Итаке
И море манет, как минет!

О нас вспомните, о гномы
И лилипуты всех мастей!
Не обессудьте: не говно мы,
Процеженное от страстей.
(Мужик выскакивает в проход)
Разрушим серые своды небес! Устремимся на север!
Все - прахом. Все - на хер. Грядущее никому не ведомо.
Не суйте в борозду: она только этого и ждет.
Изводите семя. Буравьте себе новые дыры!
Зачинайте себя сами!
Грядущее никому не ведомо.
Мозг - это тупик. Почуять камень дано и зверю.
Камень он и есть камень. Но что кроме? Слова? Хрен!
(Да и мозг у него не лучше)
Клал я на свой мыслительный орган!
Слова выбляднули меня на свет.
Блевать собственным последом!
Разрушим серые своды небес! Устремимся на север!
Погасим солнце, обтешем землю в брусок -
Или она или мы.
Некогда море было прекрасно. Дали взывали.
Каскадами фонтанов струил кровь благодатный сон.
Звери выдали нас Богу -
Зашьем веки, вычерпаем черепа,
Вспорем шею... вставим в горло букеты...
А теперь подумайте о жопе... вот оно истинное:
Дикое, пестрое, глубоко внедренное
Возвращение в прямую кишку...
(Другой мужик похлопывает его по плечу)
Однако, дружище! пожалуйста, успокойтесь.
Вот вам ваши шлепанцы
И прошу ко мне,
На мое одинокое ложе.
Детский голосок:
Милый, милый господин служитель морга!
Только не в этот темный гроб.
Сперва этого старика! А мне хотя бы полосочку света!
Так всегда -
И настолько непоправимо. -
Лучше уж завяжите мне глазки.
Крики:
- Ты, буржуйская дохлая гадина,
Нечего облокачиваться на мой саркофаг!
Сам бы обзавелся кедровым,
А раз пожидился, то и не лезь!
Вот сейчас золоченым гвоздем
Тебе в копчик!
Мужик:
Дети мои, такое спускать нельзя!
С нами обращаются не по-людски!
Мне, к примеру, зашили мозг
Под ребра.
Что же мне им теперь - дышать?
Разве так восстанавливается кровообращение?
Раз надо, значит надо. Но надо как надо, а не как попало.
Другой:
Ничего себе! Я прибыл в сей мир
Гладким, как яйцо,
А что получилось сейчас?
Эй, кто-нибудь, будьте так добры
Выскребите мне говно из подмышечной впадины!
И аорта не обязательно должна торчать
Из заднего прохода,
Как будто у меня геморрой!
Самоубийца:
Заткнитесь, плебеи! чернь! подонки!
Мужчины, волосатые и похотливые, бабы-звери трусливые и подлые!
В дерьме жили -
В дерьме и подохли.
А я вот воспарил, как молодой орел.
Застыл, обнаженный, застыл, залитый
Звездным светом и зазвеневшей кровью.
Отрок:
Рычу: раскройся, дух!
Мозг разлагается в том же темпе. что и задница.
Кишка цепляется за кишку,
Кишка ориентируется на мошонку.
(Набрасывается на соседний труп)
А вот этому праведному покойничку
Я еще раскрою череп. - Извилины наружу. - Опухоль!
Опухоль, не тронутая распадом!
Уж не эта ли опухоль и есть Господь Бог???

Венец творенья весь исходит ржавью.
Речь размягчилась. Мысль перекрутила
Свои веревочки... гниение и распад...
А плоть все изрыгает лужи ярости:
Вот эта мерзость грезила о Боге,
А та блевотина - о счастье и любви...
Ни чести, ни отечества отныне...
Швырни сюда с помойки дохлых псов -
Точь-в-точь, как мы... они запахнут... нами...


МОЛОДОЙ ГЕББЕЛЬ

Все мастерите: мастерок и глина
В податливой руке. в изящных пальцах.
Я бьюсь о мрамор лбом,
Ваяя форму,
А руки ищут пропитанья.
Я так себе далек.
Но я собою стану!
В крови завелся у меня один,
Орущий мне о самосотворении
Небес – богам, земель – как наша – людям.
Моя мать настолько бедна,
Что вы бы расхохотались с первого взгляда,
Мы живем в лачуге,
Прибившейся к берегу деревни.
Юность моя как короста:
А под ней рана,
Кровь сочится все время,
Поэтому я урод.
Сна мне не надо.
Пищи – только чтобы не сдохнуть!
Борьба беспощадна,
Мир размечен мечами,
Каждому подавай мое сердце.
Каждого мне, безоружному,
Приходится расплавлять в своей крови.
Мы попали на поле мака,
Отовсюду как закричит черепица:
Вплавь и меня в башню пламени,
Для богопоклонников погребального.
Десяток обнаженных краснокожих язычников,
Смеясь над смертью, плясал вкруг башни:
Сама же свою ж грязь из луж и разбрызгиваешь
И, топча нас, топчешься в куче червей.
Мы грязь и хотим быть грязью.
Нас обманули и оболгали
Целью, и Смыслом, и Божьим Промыслом,
А тебя обозвали проклятой расплатой.
А ты раскинулась радугой крылатой
Над вершинами счастья поверх печали.


Стихотворения различных периодов.


ПЕЧАЛИТЬСЯ НЕ НАДО

На полудетской узенькой кроватке
Аннета Дросте умерла
(музей в Меерсбурге).
На оттоманке Гельдерлин почил,
Георге, Рильке – на больничных койках,
А в Веймаре горели на подушке
До смерти не смеженные большие
Черные очи Ницше -
Теперь все это прах или пропало,
Настал распад – извечный, нескончаемый,
В нем нет тоски, хоть не слыхать имен.
Ведь в наших жилах гены всех божеств,
зародыш смерти и зародыш страсти.
Кто разлучил их – вещи и слова,
Кто вновь вернул друг другу: боль -
и место,
Где боль отходит, слезы остающихся
В едва ли не гостиничной стране?
Печалиться не надо. Чересчур
Непостижимо это расставанье:
Ни “да”, ни “нет”, рожденье и мигрень,
Презренья веры, суета земного -
И неземное: иногда, во сне,
Когда, не просыпаясь, сладко плачешь.
Что ж, баюшки-баю!
Любой тяжелей печали
Любой тяжелей печали:
Камень, стена, стекло.
Ели здесь, жили, спали -
Разве не тяжело?
Разве не врозь и разом
Тени, туман и дым?
Двери, живя отказом, -
Единственно им одним?
Разве в разливе бедствий
Сносу не подлежат
Ночи факельных шествий,
Праздничный маскарад?
Вечера чистый прочерк
На садовой скамье,
Захлебывающийся почерк
Вечера: забытье
Верности и разрыва
Самых тугих сетей,
Ибо теснят тоскливо
Узы уже не те;
Ели здесь, жили, спали -
Искоренен сюжет,
Ибо в самой печали
Величайший завет!


ПРОЩАНИЕ

Ты кровь моя, наполнившая раны,
Ты хлынула, ты льешься все сильней,
Ты час, когда негаданно-нежданно
Очнется на лугу толпа теней,
Ты аромат невыносимой розы,
Глухое одиночество потерь,
Жизнь без мечты, падение без позы,
Ты горе, ты сбываешься теперь.
Ты жизнью, не стыдясь, пренебрегала,
Растерянно глядела и звала,
Не меньшего страдания искала,
Но равного партнера не нашла;
Лишь в глубине, ничем не замутненной,
Куда не достигает наша ложь,
Свое молчанье, скорбный путь по склону
И запах поздней розы ты найдешь.
Порой сама не знаешь, что с тобою,
И пребываешь, словно в забытьи:
Твои черты, твой образ – все другое,
Твои слова, твой голос – не твои;
Мои черты успели позабыться,
Мои слова, мой голос – все не в счет;
С кем было так, того не добудиться,
Он прошлое за милю обойдет.
Последний день, безмерные пределы -
И ты плывешь, куда велит вода;
Прозрачный свет над рощей поределой
На листьях застывает, как слюда;
Кто станет жить в листве мертво-зеленой,
Ведь сад увял и птичий крик затих?
А он живет – отринутый, лишенный
Воспоминаний: можно и без них.


Статические стихотворения (1949-1955)

АХЕРОН

Ты снилась мне. Ты шла в толпе теней,
Ведомая невидимою нитью
В круговороте бликов и огней,
И шествия не мог остановить я.
Усопших привлекала пустота,
Прельщая наркотическими снами;
Шли мальчики с закрытыми глазами
И пятнами распада возле рта.
Ты двух детей вела – кто их отец?
У нас с тобой такого не бывало.
Ты шла, и шла, покуда не пропала,
Как все, кто рядом, как любой мертвец.
Но ты – царица греческого хора -
Со смертью, а не с жизнью наравне,
Шла в караване скорби и позора
И – сон таков! – страдала в этом сне.


СИНИЙ ЧАС

1

Я в синий час вступаю, в темно-синий,
И внутрь гляжу – и там, из темноты,
Тень алых губ на бархатной гардине
И поздних роз тяжелой вазой – ты!
Мы знаем оба: разговоры,
Размененные нами на других,
Сейчас – ничто, не к месту и не в пору,
Ведь это первый и последний миг.
Столь далеко зашедшее молчанье
Оденет все покровом немоты.
Час без надежды, время без страданья,
И этих роз тяжелой вазой – ты.

2

Твой век прошел, засеребрились косы,
Но снова подбираются к губам
Все страсти мира, как слепые осы,
К минувшему взывая по ночам.
Ты так бела, как будто и не стало
Тебя, едва нахлынул снегопад,
Смертельно-бледных роз последние кораллы,
Как раны, на губах твоих горят.
Ты так мягка, как падшая гордыня,
Как счастье опасений и потерь,
И синий час – последний, темно-синий, -
Пройдет – и ты тому, что был, не верь.

3

Я говорю: “Принадлежа другому,
Зачем ты даришь поздние цветы?”
Но мне в ответ: “Ах, время – это омут,
Мы все погибли – он, и я, и ты.
Минувшее утрачивает цену,
Теряют смысл давнишних клятв слова,
Цепь замкнута, молчанье отреченно,
И ниоткуда смотрит синева”.


РЯБИНА

Рябина – но не кровью налита,
А лишь замыслив это совершенство,
Вслед за которым – смерть и пустота.
Рябина – чуть очнувшись ото сна -
Уже пропажа, кража и утрата:
Когда-нибудь, летящее в Когда-то…
Еще не кровь, но явственно красна.
Рябина и разлука – вы сродни.
Ваш алый цвет становится кровавым
И это – совершенство. Но куда вам
Расти затем – как горю в эти дни?


ПОСЛЕДНЯЯ ВЕСНА

Стань братом распускающихся роз
И женихом стеснительной сирени
И кровь свою – без жалоб и без слез -
Включи в природы кровообращенье.
Все потерялось. Медленные дни.
Не спрашивай, конец или начало.
Живи, как все, что рядом расцветало,
И, может, до июля дотяни.

ПЕЧАЛИ

Толпа теней живет не только в чащах,
Где все заполонила тишина,
Они везде, они в твоих молчащих
Объятьях, чуть очнешься ото сна.
Что значит плоть? – Смятенье роз и терний.
Что прячет грудь? – Морщины и шелка.
Что волосы, что плечи, что вечерний
Твой странный взгляд, твой взгляд издалека?
Когда-то – час исчезнувших в провалы.
Когда-то – черной тенью на чело.
Забудь о них: все это миновало.
Ласкала, целовала – все прошло.
Настал ноябрь – последние печали.
Пустынный путь и скорбный пилигрим.
Спасенья нет, с небес не отвечали,
Лишь кипарис – высок и недвижим.

Стихотворения, не включенные автором в основное собрание (1912-1955)


ОСЕННИЙ ВАЛЬС

Сады на исходе
И ржавь на ветвях,
В осеннем разброде
Пронзительный страх.
Не лица, а маски
Мелькают в листве:
Исход без опаски,
Конец в торжестве.
И даже озера
На диво красны,
Выводят узоры в лазури челны,
Но вечные воды -
Кровавая тьма,
Могильные своды
И гибель сама -
Племен и народов,
Забав и забот
И мелких исходов
Великий
Исход.
А краски крылаты
И праздничен хмель,
Но чувство утраты -
Священная цель.
Потерям, утратам
Победной гурьбой -
Твоим провожатым
Не скучно с тобой.


Оригинальные немецкие тесты и еще один вариант их перевода некоторых стихотворений сборника “Морг”,
которые были использованны группой Das Ich  в качестве текстов песен альбома “Morgue”.


Der Arzt

Mir klebt die susse Leiblichkeit
wie ein Belag am Gaumensaum.
Was je an Saft und murbem Fleisch
um Kalkknochen schlotterte,
dunstet mit Milch und Schweiss in meine Nase.
Ich weiss, wie Huren und Madonnen riechen
nach einem Gang und morgens beim Erwachen
und zu Gezeiten ihres Bluts -
und Herren kommen in mein Sprechzimmer
denen ist das Geschlecht zugewachsen:
die Frau denkt, sie wird befruchtet
und aufgeworfen zu einem Gotteshugel,
aber der Mann ist vernabt.
Sein Gehirn wildert uber einer Nebelsteppe
und lautlos fallt sein Samen ein.
Ich lebe vor dein Leib: un in der Mitte
klebt uberall die Scham. Dahin wittert
der Schadel auch. Ich ahne: einst
werden die Spalte und der Stoss
zum Himmel klaffen von der Stirn.
Dir Krone der Schopfung, das Schwein, der Mensch -
geht doch mit anderen Tieren um!
Mit siebzehn Jahren Filzlause,
zwischen ublen Schnauzen hin und her,
Darmkranklieiten und Alimente,
Weiber und Infusiorien,
mit vierzig fangt die Blase an zu laufen -:
meint ihr, um solch Geknolle wuchs die Erde
von Sonne bis zum Mond – ? Was klafft ihr denn ?
Ihr sprecht von Seele – Was ist eure Seele ?
Verkackt die Greisin Nacht fur Nacht ihr Bett -
schmiert sich der Greis die murben Schenke! zu,
un ihr reicht Frass, es in den Darm zu lummeln,
meint ihr, die Sterne samten ab vor Gluck.
Ah! – Aus erkaltendem Gedarm
spie Erde wie aus anderen Lochern Feuer
eine Schnauze Blut empor -:
das torkelt den Abwartsbogen
selbstgefallig in den Schatten
Mit Pickeln in der Hat und faulen Zahnen
paart sich das in ein Bett und drangt zusammen
un sat Samen in des Fleisches Furchen
un fuhlt sich Gott bei Gottin. Und die Frucht -:
das wird sehr haufig schon verquiemt geboren:
mit Beufeln auf dem Rucken, Rachenspalten,
schielaugig, hodenlos, in breite Bruche
entschlupft die Darme -;
aber selbst was heil
endlich ans Licht quillt, ist nicht eben viel,
und durch die Locher tropft die Erde:
Spaziergang -: Foten, Gattungspack -:
ergangen wird sich. Hingesetzt.
Finger wird berochen.
Rosine aus dem Zahn geholt
Die Goldfischen – !!!
Erhebung! Aufstieg! Weserlied!
Das Allgemeine wird gestreift. Gott
als Kaseglocke auf die Scham gestulpt -:
der gute Hirte !! — Allgemeingefuhl! -
Und abends springt der Bock die Zibbe an.

Der Arzt I (перевод)

ВРАЧ

Ко мне тянется слащавая телесность, как налёт к кромке нёба.
То, что наверчено на вертелы костей – кровь и нездоровое мясо –
Шибает мне в ноздри молоком и потом.
Я знаю как пахнут проститутки и мадонны,
После визита и утром при пробуждении, а так же в их месячный цикл.
Ко мне в кабинет приходят также кавалеры,
У которых киста в мошонке.
Дама надеется, что в неё заронят семя и бросят на господень холм,
А полюбовник весь в рубцах и язвах.
И мозг его безумствует в степях тумана, и сперма слабосильна как слюна.
За плоть мне платят, но в обществе меня преследует повсюду срам.
От этого раскалывается череп, я чувствую: когда-нибудь, и палка и дыра
Проступят на челе, взывая к небесам.

II

Венец творения, боров, человек
Всё же общается с другой живностью!
С семнадцати лет лобковые вши
Снуют туда-сюда между пошлой сранью.
Кишечные заболевания, алименты,
Женщины и инфузории.
С сорока лет начинаются проблемы с мочевым пузырём.
И вы полагаете, вот ради такого Земля взошла от Солнца и Луны?!
Да что вы тявкаете!
Вы говорите о душе?! Что есть ваши души?!
Каждую ночь старуха ходит в свою постель,
И старец обделался, испачкав свои ляжки…
Ей подают жратву, но её желудок не переваривает пищу.
Вы думаете, звёзды в восхищенье? Эх…
Из остывших кишков выхаркни грязь!
Как из других дыр проблюйся кровью!
Это толкнёт твой полусогнутый сучок самодовольно в тень.

III

С прыщами на коже и гнилыми зубами это существо совокупляется в постели,
Корячится, сливает семя в половую щель, и мнит себя богинею и богом.
А плод – зачастую рождается уже с уродством: с кистами на спине,
С волчьей пастью, косоглазый, без яиц, в огромном пузе плавают кишки.
Но даже если будет он нормальным, появится на свет – не многое изменит это:
Из всех отверстий засочится грязь – гулянки, трах и брачный ритуал
Убийственны, равно как неизбежны.
Вытаскивая изюм из зуба, палец специфически пропах.
Золотые рыбки – !!! –
Паренье! Вдохновенье! Полёт!
И прочерк будней.
Бог скрывает срам, как колпак прячет сыр –
Добрый пастырь!
Но всё равно, чуть вечер, козёл набрасывается на козу.


Drohung

Aber wisse:
Ich lebe Tiertage. ich bin eine Wasserstunde.
Des Abends schlafert mein Lied wie
Wald und Himmel.
Meine Liebe weiss nur wenig Worte:
Es ist so schon and deinem Blut

Drohung (перевод)

Угроза

Но учти:
Я живу днём зверя. Я другое измерение.
Вечерами засыпают мои веки, как лес и небо.
Моя любовь знает теперь мало слов.
Так прекрасно возле твоей кровати.


Erde Ruft

Der Mann:
Hier diese Reihe sind zerfallene Schosse und diese Reihe ist zerfallene Brust
Bett stinkt bei Bett. Die Schwestern wechseln stundlich.
Komm, hebe ruhig diese Decke auf. Sieh, dieser Klumpen Fett und faule Safte,
das war einst irgendeinem Mann gross und hiess auch Rausch und Heimat.
Komm, sieh auf diese Narbe an der Brust. Fuhlst du den Rosenkranz vor weichen Knoten ?
Fuhl ruhig hin. Das Fleisch ist weich und schmerzt nicht.
Hier diese blutet wie aus dreizig Leibern. Kein Mensch hat so viel Blut.
Hier dieser schnitt man erst noch ein Kind aus dem verkrebsten Schofl.
Man lasst sie schlafen. Tag un Nacht. – Den Neuen sagt man: hier schlaft man sich gesund.-
Nur sonntags fur den Besuch lasst man sie etwas wacher.
Nahrung wird wenig noch verzehrt. Die Rucken sind wund. Du siehst die Fliegen.
Manchmal wascht sie die Schwester. Wie man Banke wascht.
Hier schwillt des Acker schon um jedes Bett. Fleisch ebnet sich zu Land. Glut gibt sich fort.
Saft schickt sich an zu rinnen. Erde ruft.
Kleine Aster
Ein ersoffener bierfahrer wurde auf den Tisch gestemmt.
Irgendeiner hatte ihm eine dunkellila Aster
zwischen die Zahne geklemmt.
Als ich von der Brust aus
unter der Haut
mit einem langen messer
Zunge und Gaumen herausschnitt,
muss ich sie angestossen haben, denn sie glitt
in das nebenliegende Gehirn.
ich packte sie ihm in die Brusthohle
zwischen die Holzwolle,
als man zunahte.
Trinke dich satt in deiner Vase!
Ruhe sanft,
kleine Aster!


Kleine Aster (перевод)


МАЛЕНЬКАЯ АСИРА

Умерший с перепоя извозчик пива – был брошен на стол.
Кто-то вложил ему между зубов тёмно-лиловую астру.
Когда я скальпелем вырезал из груди из-под кожи язык и нёбо,
Я должен был её подвинуть,
Потому что она скользила в рядом лежащем мозгу.
Я положил её ему в грудную полость
Между жёсткой шерстью, когда зашивали.
Напивайся досыта в твоей вазе!
Спи спокойно, маленькая астра!

Kreislauf

Der einsame Backenzahn einer Dirne,
die unbekannt verstorben war,
trug eine Goldplombe.
Die ubrigen waren wie auf stille Verabredung
ausgegangen.
Den schlug der Leichendiener sich heraus,
versetzte ihn und ging fur tanzen.
Denn, sagte er,
nur Erde solle zur Erde werden


Kreislauf (перевод)

КРУГОВОРОТ

Коренной зуб одной проститутки, скончавшейся по неизвестным причинам,
Был с золотой пломбой.
Остальные были как по тихой договорённости испорченными.
Санитар, забирающий трупы, выбил его, заложил и пошёл на танцы.
«потому что, – сказал он, – только земля должна быть в земле».


Mann Und Frau Gehen Durch Die Krebsbaracke

Der Mann:
Hier diese Reihe sind zerfallene Schosse und diese Reihe ist zerfallene Brust
Bett stinkt bei Bett. Die Schwestern wechseln stundlich.
Komm, hebe ruhig diese Decke auf. Sieh, dieser Klumpen Fett und faule Safte,
das war einst irgendeinem Mann gross und hiess auch Rausch und Heimat.
Komm, sieh auf diese Narbe an der Brust. Fuhlst du den Rosenkranz vor weichen Knoten ?
Fuhl ruhig hin. Das Fleisch ist weich und schmerzt nicht.
Hier diese blutet wie aus dreizig Leibern. Kein Mensch hat so viel Blut.
Hier dieser schnitt man erst noch ein Kind aus dem verkrebsten Schofl.
Man lasst sie schlafen. Tag un Nacht. – Den Neuen sagt man: hier schlaft man sich gesund.-
Nur sonntags fur den Besuch lasst man sie etwas wacher.
Nahrung wird wenig noch verzehrt. Die Rucken sind wund. Du siehst die Fliegen.
Manchmal wascht sie die Schwester. Wie man Banke wascht.
Hier schwillt des Acker schon um jedes Bett. Fleisch ebnet sich zu Land. Glut gibt sich fort.
Saft schickt sich an zu rinnen. Erde ruft

Mann Und Frau Gehn Durch Die Krebsbaracke (Erde ruft) (перевод)


Мужчина и женщина идут через барак больных раком (Земля кричит)

Мужчина:
Вот эти ряды разлагающиеся брюшные полости, а этот ряд прожженная грудь.
Койка воняет койкой. Сёстры сменяются ежечасно.
Подойди, приподними тихонечко это покрывало…
Видишь, этот сгусток жира и сгнившей лимфы?
Когда-то это было большим у какого-то мужчины, доставляло кайф, было родным
Подойди, посмотри на эти рубцы на груди…
Чувствуешь рахитические чёткие опухоли?
Потрогай тихонечко…. Плоть мягкая и не болит.
Вот из этой кровоточит, как из тридцати тел.
Ни у одного человека нет столько крови.
А вот этой сначала вырезали ребёнка из поражённой раком матки.
Их заставляют спать день и ночь.
Новеньким говорят: «Здесь спят и выздоравливают».
Только по выходным в день посещений им разрешают бодрствовать.
Пищу потребляют мало. Спины в пролежнях.
Видишь…повсюду мухи…
Иногда их моют медсёстры, как моют лавки.
Здесь возле каждой койки уже набухло поле.
Плоть превратилась в почву. Пышет жаром.
Влага вот-вот прольётся. Земля кричит.


Mutter

Ich trage dich wie einde Wunde
auf meiner Stirn, die sich nicht schliesst.
Sie schmerzt nicht immer. Und es fliesst
das Herz sich nicht draus tot.
Nur manchmal plotzlich bin ich blind und spure
Blut im Munde.


Mutter (перевод)

МАТЬ

Я ношу тебя как рану на моём лбу, которая не заживает.
Она болит не всегда. И от этого моё сердце никогда не омертвеет.
Только иногда внезапно я слепну и чувствую пьяную кровь во рту.

Negerbraut

Dann lag auf Kissen dunklen Bluts debettet der blonde Nacken einer weissen Frau.
Die Sonne wutete in ihrem Haar un leckte ihr die hellen Schenkel lang
und kniete um die braunlicheren Bruste, nich unentstellt durch Laster un Deburt.
Ein Nigger neben ihr: durch Pferdehufschlag Augen und Stirnzerfetzt.
Der bohrte zwei Zehen seines schmutzigen linken Fusses ins Innere ires
kleined weissen Ohrs. Sie aber lag un schlief wie eine Braut: am Saume ihres Glucks
der ersten Liebe und wie worm Aufbrucht vieler Himmelfahrten des jugen
warmen Blutes. Bis man ihr das Messer in die weisse Kehle senkte und
einen Purpurschurz aus totem Blut ihr um die Hutten warf.

Negerbraut (перевод)

НЕВЕСТА НЕГРА

На подушке, покрытой тёмной кровью, лежал затылок белокурой женщины.
Солнце буйствовало в её волосах и лизало её длинные белые ноги,
Любовалось и оседало на загорелую грудь, ещё не испорченную родами и страстью.
Но черномазый рядом с ней: ударом конского копыта размозжено полчерепа, раздавлены глаза;
А два пальца его грязной левой ноги запущены внутрь её маленького белого ушка.
Но она лежала и спала как невеста: на кромке своего счастья первой любви
И тысячи небесных соитий юной девственной крови…
До тех пор, пока нож не вонзился в её белоснежную шею и
Пурпурное одеяние из мёртвой крови нежно окутало её бёдра.


Requiem

Auf jedem Tisch zwei. Manner und Weiber
kreuzweis. Nah, nackt, und dennoch ohne Qual.
Den Schadel auf. Die Brust entzwei. Die Leiber
gebaren nun ihr allerletztes Mal.
Jeder drei Napfe voll: von Him bis Hoden.
Und Gottes Tempel und des Teufels Stall
nun Brust and Brust auf eines Kubels Boden
begrinsen Golgatha und Sundenfall.
Der Rest in Sarge. Lauter Neugeburten:
Mannsbeine, Kindebrust un Haar vom Weib.
Ich sah, von zweien, die dereinst sich hurten,
lag es da, wie aus einem Mutterleib.

Requiem (перевод)

На каждом столе двое.
Мужчины и женщины – распятые,
Близкие, раздетые, тем не менее, без смущения.
Препарируем-ка череп, вскроем грудь!
Тела рождаются в свой последний раз.
Все три лотка заполнены: мозгами, семенниками.
И божий храм теперь хлев дьявола.
Грудь на грудь на дно бадьи
С насмешками голгофы и грехопадения.
Остатки в гробах – обновлённое новорождение:
Мужские ноги, детская грудь, волосы от женщины.
Я видел двоих, которые когда-то развратничали вместе,
Лежали теперь здесь, как одно целое, как будто из одной материнской утробы.


Saal Der Kreisenden Frauen

Die armsten Frauen von Berlin
- dreizehn Kinder in anderthalb Zimmern,
Huren, Gefangene, Ausgestossene -
krummen hier ihren Leib und wimmern.
Es wird nirgends so viel geschreien.
Es wird nirgends Schmerzen und Leid
so ganz und gar nicht wie hier beachtet,
weil hier eben immer was schreit.
“Pressen Sie, Frau! Verstehn Si, ja?
Sie sind nicht zum Vergnugen da,
Ziehn Sid die Sache nicht in die Lange.
Kommt auch Kot bei dem Gedrange!
Sie sind nicht da, um auszuruhn.
Es kommt nich selbst. Sie mussen was tun!
Schliefllich kommt es: blaulich und klein.
Urin und Stuhlgang salben es ein.
us elf Betten mit Tranen und Blut
grusst es ein Wimmern als Salut.
Nur aus zwei Augen brichtein Chor
von Jubilaten zum Himmel empor.
Durch dieses kleine fleischerne Stuck
wird alles gehen: Jammer und Gluck.
Und stirbt es dereinst in Rocheln und Qual.
Liegen zwolf andere in diesem Saal.
Saal Der Kreisenden Frauen (перевод)


ЗАЛ РОЖАЮЩИХ ЖЕНЩИН

Несчастные женщины Берлина –
Тринадцать детей в полутора комнатах,
Проститутки, преступницы, отбросы общества
Скрючившись, жалобно стонут.
Нигде не кричат так много.
Нигде на боль и страдания не обращают
Столько внимания и совсем ничуть, как здесь.
Потому что здесь всегда кто-то кричит.
«тужьтесь, фрау! Вам понятно, да?
Вы здесь не для развлечений!
Не затягивайте с делом!
Дерьмо тоже выходит от давления!
Вы здесь не для того, чтобы отдыхать!
Он не появится сам! Вы должны что-то сделать!
…Вышел наконец! Синенький и маленький…
Весь в испражении и ссаке»
С одиннадцати коек со слезами и с кровью
Его приветствует плачь, как салют.
И вот из двух глаз вознёсся к небу хор
От третьего воскресения после пасхи.
Через этот маленький комочек мяса
Пройдёт всё: горе и счастье…
И он умрёт когда-нибудь в хрипе и мучениях.
Двенадцать других лежат в этом же зале.


Sch?ne Jugend

Der Mund eines M?dchens,das lange im Schilf gelegen hatte,
sah so angeknabbert aus.
Als man die Brust aufbrach,war die Speiser?hre so l?chrig.
Schlie?lich in einer Laube unter dem Zwerchfell
fand man ein Nest von jungen Ratten.
Ein kleines Schwesterchen lag tot.
Die anderen lebten von Leber und Niere,
tranken das kalte Blut und hatten
hier eine sch?ne Jugend verlebt.
Und sch?n und schnell kam auch ihr Tod:
Man warf sie allesamt ins Wasser.
Ach,wie die kleinen Schnauzen quietschten!

Schone Jugend (перевод)

ПРЕКРАСНАЯ ЮНОСТЬ

Рот девочки, которая долго лежала в камышах, выглядел изъеденным.
Когда вскрыли грудь, пищевод был продырявлен.
Наконец, под диафрагмой нашли гнездо молоденьких крыс.
Одна сестричка лежала мёртвой.
Остальные жили, питаясь печенью и почкой,
Пили холодную кровь, провели здесь прекрасную юность.
И так же прекрасно и быстро пришла их смерть.
Их бросили всех вместе в воду.
Ах, как маленькие мордочки пищали!

back to top