Menu

Ханс БЬЁРКЕГРЕН

Hans Bjorkegren

Ханс Бьёркегрен (швед. Hans Björkegren; род. 1933, Висбю) — шведский поэт, писатель, историк и переводчик. В Швеции считается одним из основных переводчиков русской литературы на шведский язык.

ХАНС БЬЁРКЕГРЕН


ХХХ

Багровая туча вдали... Темнеющий путь. Одинокий
зимородок кричит сквозь сумерки, ветер
замирает под обугленным деревом.
Темень — аллея детства; застывший страж
бессмыссленно бодрствует
у обледеневшей калитки. И ветер глухой поет
под сводами детства о тяжелых хлебах.
Все проносится мимо. В вихре. Светлые вещи
тонут во тьме, зацветает —  страх. И глубже становится тень
оконного креста над моею жизнью;

о, израненные диким виноградом,
дни мои человечьи,—измученные солнцем,
взбирающимся, как старая поденщица,
по лестницам города в патине серо-зеленой,
чьи стены
давно предвещают крушенье.


ОДИНОКИЕ

Миражи проплывают меж пальцев земли.
Замерли корабли в беззветрии полном.
Жизнь врывается в комнату стеклянной прозрачностью.
Белые звезды поют в нескончаемой нашей бездомности.
Тяжело измерять одному непознанность бездны,
тяжело искать ее тану
в силу одной только верности.
Искать — только ради игры
грез и легенд — на серых обоях.

Грезы бледнеют, остается лишь свет
нашей светлой и истинной жизни.


ХХХ

Медленно сжимается страх — превращается
в облачный — над тобою — моллюск:
о, разбредающиеся
млечные пути — разрежение новое:
море, острова, небеса,
ало-коралловое солнце. И в свете поющем
бредешь по камням, извлеченным
из ливня. Потом уплываешь на корабле — из трав. И земли иные,
небо иное — покоятся
в недостижимости... — как отраженья зеркал, обрамленных
ангелами, —
средь суетных образов — в вечном хмелю
вечного Благовещанья.
Под дождем расстояний мерцая,
пребывают все так же пустыни
и Вифлеем.
Нескончаемо следуешь
за корабельным буруном Свободы.


ВЕРНХАРН

Один. Только что сжег
звезду и бурю.
В пустыне моря уплывает прощальный косяк. И твой
последний костер
ослеп — от снега. Я видел, как ты
песнь в позолоте поджарил, как выплеснул на земь черпак
с кислинкой лирической,—
и вот
все — промерзают — пути. И страх
скачет всадником бледным — по неистово пролитым
словам. И собачий лай
мчится — из Вселенной навстречу.

(Дробь барабанная дождя сечет деревья,
извивая прах легенды позабытой.
Ничто не возвращается к твоей границе птичьей.
Бредешь ты в пепельных словах, что лишь тобою зримы.
Источник птичий виден лишь тебе.
И волосы твои туманом дышат.
Мечта приникла к шелесту орешника.)

Один.
Испарился уже и последний хмель,
призрачный этот паук
рядом с ладонью распятый. И медленно ты просыпаешься
в лесу незнакомом, разбуженный
гоном и гомоном птиц.
Медленно встаешь и чертишь
синими стальными путями
огромный — сквозь зарево: крест.


ХХХ

Темен сад, где отдыхают тучи.
Темен порт, где стоят корабли
нашей тревоги, причалившей навсегда.
Мертвые голоса плывут сквозь туман.
Орды всадников мчатся по берегу
в мертво-пустынной степи.
Ветер завывает в рупор туманный, чайки
ныряют сквозь мглу, маяки
искрятся в серых каналах.
Влекут останки в глубинах, корабли блуждают
средь рифов, и жесткая тень человека
в шляпе со спущенными полями
гасит корабельные фонари
внезапным рывком.


СМЕЮЩЕЕСЯ МУЖСКОЕ ЛИЦО:
КАМЕННЫЙ БАРЕЛЬЕФ С ОСТРОВА ГОТЛАНД

Веки, набухшие от шестисотлетнего бдения. Хитрей чем в былинное время,
он щурится каменно-серым полуднем иссякшего лета. С улыбкой страдальческой он наблюдает,
как исчезают последние стаи гусей. Дождь с помрачневшего юга
шрамами щеки отметил, губы затянуты корочкой льда,
и выраженье замерзло в улыбке, ставшей тюрьмой выражаемой сути;
вряд ли он помнит того египтянина — того, кареглазого,
что уловил его душу языческую
в глыбе бесформенной. О, как давно это было.
И нижний сосед его, папский служитель угрюмый
со складкой жестокою у подбородка,
рта не желает расскрыть, чтобы что-то поведать о рае. И некому
освободить его. Силу такую имел — только тот кареглазый,
маленький тот египтянин, его изваявший...— и ныне
в каменной жизни он мучиться должен в чистилище каменном,
что никогда не очистит его,
не оградит его душу от тлена. И лишь ребятишки внизу
глядят зачарованно на муки его. И лист одинокий
бьет по лицу. Из привычного поля застывшего зрения
удаляется клин журавлиный. И ветер ледяной
творению, миром покинутому, поет о творце безымянном,
о маленьком мастере древнем.


ХХХ

Близятся сумерки. В катакомбах
зажигают распятые свои закопченные лампадки,
чествуя смерть. Ту, что вечно присутствует:
так, как бывает, когда затихают улицы
и тонут рыданья в бушующих снах. И сомневающийся
готовится тоже к рассвету.

Каждый по-своему. Когда черная лампада
светом вконец истекла, и утро
приходит, голову гордо неся, словно победитель дракона.

Скоро. И в наступающем
никто уже больше не спрашивает о тревоге моей
и не отвечает
ни на какие вопросы.

Ближе. Я чую
приближающийся дождь — рассвета.


ХИМИКУ

Посвящается Ингрид
(жене поэта и химику)

О жизни спорим мы, и твои
пальцы, черные от солей,
в моих — напряженней лесной хвои,
кровь тоскует в них, как Солвейг.

А мы все спорим про жизнь и смерть,
как богословие — про Христа...
Но — циник — я спрашиваю про медь,
про цинк и прошу начертать кристалл.

Его на доске пробуждаешь ты,
как птица клювом — графитный бор.
А в колбе — багровее, чем мой стыд —
загадки жизни бурлит раствор.


ДЖАКОМЕТТИ

Словно колонны — стоят они начеку
на спущенных грубых чулках и будто
чуть-чуть испаряются к потолку
из теса, солнечного, как утро.

Растленные, сплющенные и рас-
тя-ну-тые — словно чтоб вместиться
в трубы органа... Однако же не про нас
эти бесстыжие-безгрешные, потягивающиеся девицы

у стены из ракушечника, что — как пляж.
Джакометти владеет ими: одною
за другой — всегда по утрам и ни

разу — после... Вот — шаг его: слышен аж
свист берета зеленого за стеною...
И, уиоляя, съеживаются они.


ХХХ

Пусть будет музыка.
Пусть примчится, как ветер,
из сумрака книжных полок.
Как будто гаснет город
под серым балконом.
В комнате только музыка,
ветер, покой.
Мы только что так горячо
говорили о политике.
А теперь отмывается комната,
как от табачного дыма.


МАРИНА ЦВЕТАЕВА

1
Так никто не ждет письма
в ночи одинокой
сердца.
Так ждет Письмо.

Счастье не может так ждать.

Ты разрываешь серый квадрат,
и в глубине столетья
заполняют комнату
шаги и маршевая музыка.

2
Да,— я их видела: из камня высечены,
из горькой глины вылеплены.
Сама горела я, как серебро
вокруг иконы,
глубоко в сердце века моего.

Серебряная риза сердца моего!
Глубоко
в поруганном соборе наших дней
сгорела я, как свечка восковая.


ЛЕТНЕЕ

(Пастернак, Переделкино)

Он — то самое дерево живое,
вырванное с корнями весенним потоком.

Это он прощается с нами.

Яростно кружится солнечный диск,
пока мы несем его лодку-лист
к мосткам на российский берег.

А за нами он сам идет вдалеке,—
Мальчишка в летних каникул стране.

Цветы на лугах не его, а наши.

 

back to top