Menu

Джозеф ФАЗАНО

JFazano


Джозеф Фазано родился и вырос в Гудзонской долине

штат Нью-Йорк. Он получил степень бакалавра (ВА) философии в Гарвардском университете в 2005 году и степень магистра (МFA) в Колумбийском университете в 2008г. Автор книги стихов Fugue for Other Hands, за которую получил премию издательства Сider Press в 2011 году. Его стихи публиковались в периодических изданиях США. Лауреат поэтической премии RATTLE 2008 года, финалист различных литературных премий США. Преподавал в Колумбийском университете и др. Живет в Тэрритауне, Нью-йорк.

 

Перевод с английского Анастасии Афанасьевой


The Figure
 
You sit at a window and listen to your father
crossing the dark grasses of the fields

toward you, a moon soaking through his shoes as he shuffles the wind
aside, the night in his hands like an empty bridle.

How long have we been this way, you ask him.
It must be ages, the wind answers. It must be the music of the wind

turning your fingers to glass, turning the furniture of childhood
to the colors of horses, turning them away.

Your father is still crossing the acres, a light on his tongue
like a small coin from an empire that has always been ruined.

Now the dark flocks are drifting through his shoulders
with an odor of lavender, an odor of gold. Now he has turned

as though to go, but only knelt down with the heavy oars
of October on his forearms, to begin the horrible rowing.

You sit in a chair in the room. The wind lies open
on your lap like the score of a life you did not measure.

You rise. You turn back to the room and repeat what you know:
The earth is not a home. The night is not an empty bridle

in the hands of a man crossing a field with a new moon
in his old wool. We abandon the dead. We abandon them.


ФИГУРА

Ты сидишь у окна и слушаешь, как шумят темные травы:
это отец идет через поле, он приближается к тебе.

Его ботинки промокают в лунном свете, пока он уводит ветер
в сторону, держа в руках ночь, как пустую узду.

С каких пор это с нами вот так, спрашиваешь ты.
Давным давно, отвечает ветер. Должно быть, музыка ветра

превращает твои пальцы в стекло, придавая вещам детства
окрас лошадей, прогоняя их прочь.

Твой отец все еще идет по полям, свет на его языке
напоминает монетку вечно рухнувшей империи.

Темные хлопья, пахнущие лавандой и золотом,
проплывают сквозь его плечи. Он повернулся,

будто собираясь уйти, но только опустился на колени с тяжелыми веслами
октября на предплечьях, чтобы начать страшную греблю.

Ты сидишь в комнате на стуле. Ветер прямо тут,
На твоих коленях, как счет жизни, в которой не вел подсчета очков.

Ты встаешь, возвращаешься в комнату и повторяешь, что знаешь:
Земля – это не дом. Ночь - не пустая узда

в руках пересекающего поле человека, с новой луной
в его старых волосах. Мы бросаем своих мертвецов. Мы оставляем их.

 


ПРИЗНАНИЕ

В округе Датчесс умершие
спускаются к реке
выступать защитниками по своим делам.
Я знаю точно.

Мы с братом
в юности
поймали летучую мышь
в комнате отца.

Она пахла гинкго.
Она пахла вином.

Слушай, ты можешь попытаться убить ее,
сказал брат.
Ты можешь попробовать коснуться ее морды

Ночью
ты отключаешься.
Луна,
как ее ни проклинаешь,
сущность луны
просочится в квартиру,
как волки в детскую палату.

Она будет лгать тебе.
Она заставит тебя раскинуть руки для объятий.

Сейчас посмотри на окрестности.
Они тут:
мертвые мальчики,
стоящие в камышах.

В бешенстве они хлещут мелководье
волосами своих сестер.

Если хоть раз коснешься крыльев, сказал брат,
то больше не проснешься.

Если оно поставило тебя
на колени,
если слепота
проникла в тебя,
ничто не смоется, мой друг,

ничто не сможет вернуть тебя к свету.

Той ночью они нашли нас
в углу,
мы заключили договор,
клыки существа скользнули
к нам в руки.

По пояс голые,
как есть, оборванные,
они, должно быть, подглядывали
в замочную скважину,

наверное, они думали,
что на коленях
мы молились, наконец,

что мы отвешивали поклоны
наблюдателю в небе, моему богу, но не

земле, проклятию, обыденности в нас.

 

ПЛАЧ И АПОЛОГИЯ

Три месяца ты болела.

Гуси гоготали в снежном поле.
Кто-то оставил для нас персики

возле кровати, и их желтые тени
заполнили комнату.

У пришедшего мальчика дрозды свили гнезда в ботинках,
от него пахло маслом диких кореньев.

Должно быть, давным давно
он вышел в сад, и о нем забыли.

                              Каштановые волосы
пробились сквозь пуговицы его изношенной рубашки.

Он стоял на пороге, как лунатик, несущий открытый огонь

или внезапный посланник среди нас,
с его пустыми и подробными свитками.

 

МАЛЕР В НЬЮ-ЙОРКЕ

Когда я выхожу из дома, ветер тянет меня
в могилу. Я иду
расчесывать волосы ребенка, оставленного в прошлом,

он роняет лицо в мои манжеты, чтобы вдохнуть запах ветра.
Отец в моем сердце - как
осень в лошадиной гриве.

Память о брате - словно
олень, опустившийся на колени
в моей комнате.

Я становлюсь на колени, ветер внутри меня делает то же.
Что означает иметь историю - пушинку,
похороненную в слепоте зимы?

Попытайся ползти с двумя скрипками
внутрь катафалка, полного воробьев,
катафалка с твоим отцом.

Иногда я выхожу в поле,
голое поле, там ветер,
доверяющий мне;

там женщина, несущая ведро молока;
мужчина, поворачивающий хлеб к солнцу,
там черное сердце кобылы

в молоке – или это ветер, суть его дуновения?
Я не знаю, как дует
ветер. Я знаю только, что иногда

кто-то берет черную скрипку детства
и начинает играть – вот она, сидит на его плече,
как худой серый сокол, спящий в своем колпачке,

и что мы помним друг друга так,
потому что именно этого и хотели:
иногда с благодарностью, иногда нет.

 

ВНЕЗАПНЫЙ ГИМН ОСЕНЬЮ

Я помню женщину, протягивающую мне фрукты
сквозь морок моей болезни.

Помню ее тонкие руки -
две газели, заблудившиеся в гвоздичном поле.

При каждом возвращении я слышал,
как личинки вспарывают себя ради тонких крыльев.

Я помню женщину, повешенную
на балках сарая,

ее ночная рубашка реяла в направлении пруда.

Несколько мальчиков повалили оленя
на землю и облили бензином.

Утром кто-то вернулся

с кучкой обгоревших рогов, найденных в тополе
на высоте десяти футов.

Я помню октябрь, сгорбившийся, как жеребенок
в костюме из черных листьев.

Я помню, как он вломился в комнату,
как его тяжелая сбруя тащилась по полу,

как я поднял руку: знак веры в его тело.

 

ФРАГМЕНТЫ
___

Женщина на снимке выглядит бесстрашной, потому что
все наоборот. Потому что стоящие вокруг
мужчины
заставили ее снять блузку и встать на колени

под лошадью,
и взять что-то непостижимое
в руки, и поднести это к свету,
и раскрыть четвертную ноту ее разорванного рта.

1919 год.
Послевоенное время.
Как и случается с лошадьми, эта не переживет
следующее десятилетие.

Может быть, один из мужчин похоронит ее
в клевере.
Может быть, кусок плоти, что она держит напротив своего лица,
изрешечен камнем, где-то,
будто буханка хлеба, около темного тела
другой зимы

——

Да, обсуждать это теперь
неправильно,
среди всей этой
грязи –
но, понимаешь, в этой жизни нет
других связей,

в теле ближнего похоронено все,
что бы мы ни делали
друг для друга,
мы незнакомцы в тусклом свете
утра, мы боремся, чтобы найти
рты, ладони,
волосы друг друга –

но моя любимая женщина
умирает, потому что морит себя голодом.

Она раскидывается на кровати,
как зимняя дельта реки,
в которой лежит тело
ее отца-утопленника,

холодное, как зашоренный жеребец.

Она погружается
в ветер.

Она касается оленя во фруктовом саду

Я знаю, кто ты, говорит она,
Я знаю, на что ты способен

——

Весь день я перечитывал письма,
отложенные отцом,
когда он ушел в речные глубины,
оставив нас угадывать
имена друг друга.

Вот, говорят они, и протягивают несколько кислых фруктов.

Но я касаюсь их языком,

они кажутся вкусными,

они почти хороши.

——

Мужчина входит в зимний
дом. Он находит женщину,
лежащую на кафеле,
словно нота в коридорах фуги,

словно близнецы,
похороненные в осенней грозе,
когда глухота их одолела.

У нее на запястьях снег.

Все птицы его юности
вьют гнездо во рту -
устье ее тела.

И дом наполнен
музыкой старого мастера.

Но все, что они слышат, -
голос
позади пустого хора.

Что вы сделали Уговаривает он.
Чего вы еще не сделали?

——

Я иду к сараю, сквозь лабиринт
кроличьих следов,

и небрежно нацарапываю имя
на занесенной снегом двери.

В помещении пахнет кедром.
На сеновале
сидят совы.

В полутьме я сбиваю с балок
прошлогодние ласточкины
гнезда,
будто, если бы я в это верил,

я сладкой ветвью
кормил Христа на кресте,
чтобы нести его корону на своих руках.

Видишь, почти говорю ему я, мы живы друг другом,

и, пока я кормлю его, скрываю Его земное лицо.

 


Перевод с английского – Ал Пантелят

Татуировка

Всю ночь я слушал голос мертвого музыканта
из города Мемфис, Теннесси, однажды оказавшегося на ступеньках моего дома

с гвоздиками за каждым ухом и показавшего мне свою входную рану,
что вибрировала над глазом будто улей; он убеждал меня, что

голос Христа это лишь тенор всех рабов, забывших, каково это быть
нашими отцами, а затем он рассказал как видел свою семью,

выносившую жеребенка из дома, когда тот горел в летнюю ночь поблизости
Миссисипи, и я был готов слушать дальше.

Мне всегда хотелось забраться вглубь его голоса и нарисовать там богиню охоты,
так, как это, должно быть, делало племя, из которого я произошел. Я всегда мечтал

заснуть с гвоздями Христа во рту, облизывать их, какое бы слово
он из них не извлек, а затем похоронить их вместе с прядью его небесных волос

в неподвижном саду; я всегда мечтал съесть тот плод снова.

Но в эту ночь я хочу лишь сползти туда с тобой, брат,
в воду, ведь все это время я слушаю твой голос, и вся его

желтая саранча просеивается сквозь деревья, посаженные моими руками,
мною одним, в этих полях. Ведь я был тем, кто убрал те цветы

с твоих ушей, положив их на деревянный стол. Ведь я помню
как ты поместил ту реку в свое горло будто точильный камень, и упал,

и вода смыла слово, которое ты нес на своих плечах,
не желая его.

 

Мертвые

Вот они. Сидят в своих старых комнатах,
сжимая мягкие ездовые перчатки октября.

Ветер лежит раскрытым позади них, будто страницы
Евангелия за которыми они не смогут последовать.

Они исчерпали друг друга.
Они стерли свои золотые кольца

об нежность, когда луна затапливает их прихожие
их подошвы отшаркивают ее прочь

за пороги.
Они темнеющие пастбища, они преемники чего-то другого.

Послушай: ты должен отдать их
зиме. Ты просыпаешься и имя источника света

разбито на осколки. Ты молвишь, и пробуждение
кажется  все  более  диким,  ветер

это мелодия катастрофы
играющая саму себя до самого завершения.Вино

взвешивается в бутылках, откупоривается, но никто
к нему не поворачивается. Послушай: этот час

последний час. Ты должен выйти и пройти сквозь бесплодие
и нерешительность. Ты должен слечь посреди оркестра зимы.

Ты должен научиться быть пропетым до единой ноты так,
как того хочет ветер: не целиком, не слишком тихо, не воскреснув, не исповедавшись,

не долго.

 

Кода

Теперь я вижу как мой отец разворачивается и уходит
к пастбищам, где пасутся его лошади.
В одиночестве он опускает руки
дрейфовать в глубине аккордов их тел,
он вслушиваетя в эту музыку, закрыв свои слепые глаза.

Ветер пробирается из сада
в его темные сапоги,
придерживая за плечо в трудное для него время.

Теперь же он слушает, чтобы начать.
Теперь же он лежит
среди сухожилий,
спрашивая, будто он еще мальчик, где же его песня.

Но он знает, знает, знает.
он знает,
пока скачет с ним любовь,
это песня земли; дико
скакать на ее стременах
в другой мир. В другой мир. В этот.

 

Начало

Наконец крапивники свили себе гнездо
во впадинах
его арок, в доме

который не имеет продолжения. Что за дикая сила
пришла найти его, наш грустный,
непричащенный отец, чьи руки

не могли вынести труда, ковылял к окнам
приподнять свою увядающую
речь, будто ил

из  его  рек,  будто  кулаки,  сжавшие
пустую  уздечку,  в  молитве
которую  он  проговаривал-ради  порядка,

ради таинства, как в тот день, когда
не притронулся к своим жеребцам. Всю осень
я проклинал часы, когда его тело несли

сквозь все те комнаты,
В которых болезнь его сузила, помещения
где он стоял на коленях, и я клялся

что ему не уподоблюсь. Но сегодня среди
обнаженного опустошения я склонился
пред его водами, и ощутил как тело дрейфует

сквозь тени
моего тела, сквозь пирамиды камней
древних погребальных костров, сквозь

изгибающиеся складки подорожника. Будто
тишина, что осталась после семьи, будто ржавчина прошедшая
по ее голосам. В поцелуе склонилась она перед зимой,

расписавшей мне плечи,
и вдыхает запах
моих соленых волос. Я знал,

что она так и не явится мне. Но скажи
прямо сейчас, прошептал  я, стоя между этими водами
и этим огнем, между этим отдыхом

И мирским трудом, как
мне быть нужным, ты скажешь мне,
куда мне идти? И внезапным чудом

нечто преисполненное любви
тихо прошептало за моей спиной
Нет, нет, нет.

 

Октябрь

Это время года, когда ягнята начинают
умирать, когда мальчик в рубашке в красно-синюю

клетку сползает ночью на запястьях и коленях вниз
в болотные земли и наносит пемзой крест

на их лбах, зачитывая им церковный гимн,
будто пылающий корабль, наполненный грузом созревших плодов,

ведь утром он должен будет убить их.
Ведь утром он проснется и найдет своего отца

стоящим  в  коридоре  будто  лошадь,  держащая  в  зубах  светильник
и  он  должен    будет  переправиться  вброд  через  реку,  неся  в  руках

одну лишь тишину, и он причинит им вред. Ведь каждый год
я наблюдаю, как он стоит на пороге сезона и начинает

их созывать, держать в руках разрушенные тела мертвых
с одним лишь тусклым аккордом пламени меж их губами

и прикасаться к  ним, прикасаться к ним
и быть с ними, прикасаться к ним,

и петь с ними, как ребенок
прикасается ко всему, рукой своего убийцы.

 

back to top