Menu

Филипп ЖАКОТЕ

Philippe Jaccottet 1991

ФИЛИПП ЖАКОТЕ (фр. Philippe Jaccottet, род. 30 июня 1925, Мудон, кантон Во, Швейцария) — швейцарский поэт, эссеист, переводчик, пишет на французском языке.

ХХХ

Я хотел бы лишь одного:
суть очистить от шелухи,
да еще местечко найти
презираемой доброте.

Все понятней мне старики,
что день за день живут, шажком,
я терпенью у них учусь,

нерадивейший ученик.


НЕВЕЖДА

Чем старше я, тем больше я невежда.
Чем больше я живу, тем обладанье,
равно как власть, все дальше от меня.
Владею лишь пространством за окном
заснеженным, сияющим, пустынным:
ни господина щедрого, ни стража.
Я в комнате живу, храню молчанье
(и тишина ко мне служанкой входит
порядок хоть какой-то навести)
и жду, покуда вымыслы исчезнут.
А что еще способен сделать смертный,
противящийся смерти столь успешно?
Не знаю я, невежда беспокойный,
какая сила говорить меня
здесь заставляет, в четырех стенах...
Но слышу я того, кто шепчет мне,
чье слово проникает на рассвете:

«Любовь живет как пламя: в красоте
и пораженье тлеющего пепла...»


ХХХ

«Кто мне поможет?
Никто не в силах добраться сюда.
Кто протянет мне руки,
не сдерживая моих, дрожащих,
кто поставит ширму перед моими глазами,
не мешая мне видеть,
кто будет денно и нощно
окутывать меня, словно шубой,
не защищая ни от огня, ни от холода?
Ни у кого нет щита
против осаждающих меня воинов,
их факелы уже на моих улицах,
слишком все поздно.
Отныне меня ожидает
только самое долгое, самое худшее».

Не о том ли и он молчит
в средостении ночи?


ЗИМА

Жильберу Куллу

Сумел я все же крылья дать словам:
они парили в воздухе, сверкая,
и я хотел последовать за ними...

Но замкнут был в студеном декабре,
подобный старику, который молча
из-за стекла глядит в вечерний мрак,
блуждая средь своих воспоминаний.
Порой он улыбается: когда
по улице проходит освещенной
иль тень встречает, чьи глаза закрыты,
сейчас встречает, после стольких лет,
студеных, бесконечных, как декабрь...

Но если замолчу я, кто прикажет
той женщине, сгорающей под снегом,
светиться вновь и вновь, не превращаться
в скелет лесов? И кто укажет мне
во мраке этом росную дорогу?

Но вот уже легко, едва заметно
рассветный час касается травы.


ХХХ

Если не первый удар, то первый раскат
горя: как будто низвержен
учитель, семя,
как будто добрый учитель наказан,
словно слабый мальчишка,
и снова лежит
в слишком большой кровати,
даже не ожидая,
что его кто-то утешит,
если он оторвет голову от подушки,
загнанный, распятый, опустошенный.

Он не весит почти ничего.

Земля, что несла нас, дрожит.


ХХХ

Едва войдя в продрогший лес,
увидишь, что в стволистой клетке
неповторимый свет царит:
но это не костер горит,
не лампа, что висит на ветке,

а день, дрожащий на коре,
любовь, что, излучась, застыла,
и ясность Божия, чья сила
до срока дремлет в топоре.


ХХХ

Нищета
придавила нас, будто гора.

Никакая мечта,
что рассеивается сама собой,
не могла быть к нам столь жестокой.

Если человек всего лишь узелок из воздуха,
неужели необходимо
столь острое железо,
чтобы его развязать?

Мы все ошалели от слез,
бьемся лбом о стену,
и нас учат не собственные ошибки,
а действительность нашей жизни.

Дрессированные плетью.


ХХХ

Это уже больше не он.
Дыхание вырвано: неузнаваем.

Труп. Даже метеор
менее далек от нас.

Пусть это унесут.

Человек — это дышащая случайность,
более хрупкая под молнией,
нежели насекомое из стекла и тюля,
это скала ворчливой доброты и улыбки,
это тяжелый сосуд
для измерения трудов и воспоминаний...
Вырвите из него дылание — получите падаль.

Кто мстит и за что этим плевком?

Очистите поскорей это место.

 

back to top