Menu

Любомир ЛЕВЧЕВ

levchev-01L

Любомир Спиридонов Левчев (27 апреля 1935, Троян, Болгария) — болгарский поэт, прозаик. Действительный член Европейской академии искусства, науки и культуры (Париж, Франция). Удостоен многих международных наград, в том числе золотой медали Французской академии за поэзию и почетного звания Рыцаря поэзии (1985). Родился в 1935 году в городе Троян. Стихи начал писать рано. Первая книга «Звездите са мои» («Звёзды принадлежат мне») вышла в 1957 году. Окончил философско-исторический факультет Софийского университета. В 1961—1971 годах работал редактором, главным редактором газеты «Литературен фронт». С 1975 по 1979 годы был первым заместителем министра культуры Народной Республики Болгария. Затем (1979—1989) — председателем Союза болгарских писателей. С 1991 года — владелец и главный редактор издательского дома и международного журнала «Орфей». К семидесятилетию поэта вышло в свет собрания сочинений Левчева в семи томах.

 

КАРМЕН,
ИЛИ ПРИДУМАННАЯ ДЕВУШКА

Когда-то -
в том безоблачном когда-то,
в том призрачном,
                      предпраздничном когда-то -
мы мнили великанами себя.
Мы пили пиво с коньяком, мы сигареты
курили с мундштуками золотыми.
И о своих любовных похожденьях
любили мы друг другу рассказать...
Тогда
       я эту девушку
                            придумал.

Был мой черед,
но не было, о чем
рассказывать, увы,
и вот тогда-то...
Я выдумал, что мы с ней целовались
за трансформаторною будкой.
И будто есть сигнал у нас условный -
"Скажи, Кармен, ты любишь ли меня..."

Все надо мной, конечно, посмеялись.

Но в полночь,
одинокий и печальный,
слагая свои грустные стихи,
вдруг чей-то свист я под окном услышал -
"Скажи, Кармен, ты любишь ли меня..."
И я открыл окно,
дрожа, как пламя,
и вдруг тебя,
                   красавица,
увидел,
и волосы твои луна качала,
и озарял их ветер полуночный,
и я услышал тихий шелест листьев:
- Да, это я -
ты так меня придумал!
Зови меня Кармен
и знай - люблю тебя!..


Прекрасная Кармен,
о, сколько раз
ты приходила, чтоб меня утешить,
приободрить меня
                             и приласкать...
Мне изменяли близкие друзья.
Неверными оказывались даже
иные аксиомы.
                      Даже сам
себе я изменял неоднократно.
И только ты -
                     придуманная мной -
ни разу мне пока не изменила.
Когда собьюсь с дороги -
ты со мной.
Когда пуста обойма -
ты со мной.
И ничего другого не хочу
взамен
          того мальчишеского свиста -
"Скажи, Кармен, ты любишь ли меня..."

Пребудь и эту ночь со мной, Кармен!

Мне волосы взъерошь -
они белы.
Целуй меня
и мой огонь испей!
Я чувствую, как я испепеляюсь
и как мой прах развеивают ветры
во времени.
И тут я понимаю
(и каждому понять это дано),
что был придуман, в сущности,
я сам.

 

ЧУВСТВО ИСТОРИИ

Семафор вспыхнул зеленым светом —
Как настеж распахнутое окно...

Только бессмертным на свете
чувство истории дано.

Чувство истории?

А мы, смертные?!

На перроне прощаясь,
целуемся мы старомодно —
поезд набирает ход...

Я знаю,
я знаю,
кто бессмертен.
Самый бессмертный —
это народ!

Как каждый влюбленный,
на ходу садишься,
врываешься
в тот хохочущий
и плачущий
жесткий вагон третьего класса.
Чувствуешь колени и локти.
Чувствуешь, как сквозь тебя
течет электрический ток
человеческих страстей.
И пронизывает поезд ночной —
это чудесное многоточие огоньков —
чувство истории.

История!
Так оба с тобою мы движемся дальше.
Ты движешься через себя
и через вселенную.
Выскакиваешь вдруг из тоннеля,
пересекаешь заколдованный мост,
называемый «Сегодня»...
А под тобой сверкает река Лета...

Путник,
если ты вдруг ощутишь,
что тебя уже не пронизывает чувство истории,
то знай, что ты потерял
связь с Бессмертным.
Значит,
ты сошел на каком-то случайном полустанке,
чтобы умыться
у придорожной проржавевшей колонки...
И
поезд внезапно умчался.
И стоишь ты один.
Только какая-то
цепочка огней
удаляется к звездным распятиям...

Нет!
Я не разминулся со временем!
И время не разминулось со мной.
Я слышу удары сердец —
это рельсы в ночи проверяют,
это в горах прорубают
тоннели,
проходы к недостижимому.
Я еду в этом
переполненном поезде,
вдыхаю дерзость
рабочей усталости,
слушаю споры,
и сквозь меня протекает
и снова меня опьяняет
чувство истории.


ПРИЗНАНИЕ И ПРИВЕТСТВИЕ, ОБРАЩЕННОЕ К ОГНЮ

Поскольку меня пытает
мое же несовершенство,
я не в силах больше терпеть
и признаюсь...

Признаю, что:
поэзия — это преступный эксперимент
по переводу
языка пульсации вечного космоса
на обыденный смертный язык
нашего сердца.

Признаю, что:
поэзия — это нахальное ведовство.
Поэзия позволяет
божеству
принимать облик
человека
и
отмечает людей,
обладающих божественным даром.

Признаю,
что было всегда мне известно:
за это ведовство
наказывают
сожжением на костре.

Итак —
да здравствует
наш поэтический,
животворящий и убивающий Огонь!
Я целую ваш пепел,
братья и сестры по костру,
и весь отдаюсь тебе,
моя красная,
воинственная любовь!


ТРУБАЧ

Люблю сумерки.
Вечер,
как тот легендарный трубач,
окровавленный, но вечный,
играет отбой.
Мы не слышим...
Но слышат цветы.
Слышат миры
и появляются
на горизонте...
В этот час
ложась на теплую землю.
Пусть травы
ласкают тебя.
В этот час
пей звездный сок
медленными глотками.
И мысли тоже медленными глотками:
почему наши глаза так дальнозорки?!
Сейчас
я не слышу стука вечернего поезда,
что пролетает через долину,
унося мою молодость...
Сейчас
я не чувствую шевеления серебряной бабочки,
запутавшейся в моих волосах...
Я вижу Космос!
Зачем?
Это не функционально.
Зачем мы запрограммированы так,
что видим пространства невообразимые?
Зачем нам всматриваться
друг в друга —
мне и недостижимому?

Звезды!
Не вы ли гвозди вселенной?
Что же приколочено вами,
я не знаю...

Но через глаза мои
проходят,
как через ворота триумфальные,
полки победоносные созвездий
и славят
мать-бесконечность...

И вот во мне
усталость умирает.
И жажду
ощущаю вновь.


СВИНЦОВЫЙ ТОСТ

Есть такая
ночная
игра —
придумал ее Сатана:

раздается звонок телефонный,
как крик вороний...
Он тебя, оловянный солдатик,
вырывает из сна.
И, вскочив,
ты трубку не можешь найти, как назло.
А потом,
с допотопным пониманием долга,
жалобно восклицаешь:
— Алло!.. Алло!..—
терпеливо и долго...
Но с другой стороны —
глухое молчание.
И ты слышишь дыханье зловещее.
Только дыхание...
В адский барабан бьет кровь отчаянно.
И ты поклясться готов головой:
это не сон,
не ошибка случайная,
а игра беспощадная —
стрельба по цели живой.
Так что —
спокойно!
Кто-то тебя испытывает
из глубин бесконечности.
Быть может,
твоя любимая,
давно забытая?
А может быть,
Смерть
тебе подает сигналы из вечности?

А теперь
трубку на стол положи.
Но не вздыхай устало.
Зажги все лампы.
Включи магнитофон.
Налей доверху
два гордых
бокала...
И склонись над листом —
это твой трон!
Потому что
в этот
отравленный час
я стихами
хочу заплатить долги.
Я тост предлагаю.
Я пью за вас —
мои
верные
враги.
Враждою своей вы вдохнули невольно
подъемную силу в крылья мои.
Будьте талантливы!
Будьте достойны!
Чтоб сладко мне было
выигрывать бои...
Знакомые
и незнакомые,
будьте здоровы!
Пей, оловянный солдат,
до дна!
Нас
друзья
забывают порою,
но враги —
никогда!


КАПРИЗ №9

Спускался
я с горы,
когда увидел,
как опускаются они с небес.

Блестяще белые. Немыслимо красивые.
С кровавыми меридианами.
И купола их трепетали
над новыми мирами
и вокзалами,
над новыми полями
и над новыми...

— Смотри-ка, сколько парашютов! —
воскликнул старый дровосек. —
А может, началась война?

Но я-то знал, что это твои храмы,
мой фантастический Двадцатый век.
Они невидимы —
видны лишь купола.
Те храмы созданы из чистых мыслей,
свободы ясной,
безрассудной логики,
из уравнений
и откровений...

Ты в этих храмах
нас учил, Двадцатый век,
ни перед кем
в молитве
не склоняться.

— смотри, уселись, словно куропатки! —
воскликнул старый дровосек.

И я увидел купола увядшие.
Увидел я исчезнувшие храмы.
Себя увидел
далеко внизу...

Уходишь ты, Двадцатый век!
Один полет.
Один прыжок с небес...

И двадцать лет всего лишь остается.

 

ПОКИНУТЫЕ ХРАМЫ

Сердце без любви похоже
на храм без бога.
Узнав, что храм пустой,
соседи
в него войдут
и унесут украдкой
от алтаря дощечку,
черепицу
и лампалу...
Все это просто так, на память!
А вслед за ними
и грабители нагрянут.

Сердце без любви
испытывает только радость,
когда его нещадно грабят...
Но страшно видеть храм опустошенный!

Тогда, пожалуй, надо слух пустить,
что привидения
в храме поселились,
что бродят по ночам с ножом в руке,
а днем
качаются на люстрах...

И жди теперь,
что грянет гром небесный
и храм твой брошенный
сгорит неоскверненным.

 


БЕЗ СЛЕЗ

Как легко
в двадцать лет
и любить,
и разлюбленным быть...
Я обнимал ветра...
Я целовал дожди.
По луговинам влажной нежности катался.
А когда меня сталкивали,
точно в бездну, в «прощай»,
думал, что умираю.
Но каждый раз меня спасали сети
тех юных солнечных лучей.
И я подскакивал на них,
как дети
подпрыгивают на пружинах
своих матрасов.
И лицо мое смеялось, холодное от смытых слез.
И девушки,
как чудеса, вокруг меня витали.
И я острей свободу ощущал,
переболев разлукой.
А как страшно
в сорок лет полюбить,
и как страшно
разлюбленным быть.
Без «прощай».
Без чудес.
Без слез.
И разлука не дарит свободы...
И не думаешь, что умираешь.

Перевод Владимира СОКОЛОВА



ПОЭМА

1
Чтобы дойти до вас,
мои дорогие приятели,
я прохожу огромные пространства.

2
Тот,
кто давал имена рекам и пропастям,
горам и предметам,
не мог придумать
имена моим дорогам.

3
Потому рассказать вам все не могу я.
(Слова — слишком
грубый материал
для упаковки
того, что я хотел бы
вам поверить.)

4
Потому иногда я молчу.

5
У меня кровь первой группы —
Каждому дать могу,
Но взять не от каждого.

6
Потому молчу.

7
Я спешу порадоваться
бесшумно
разделяемой
улыбке.

8
И вашему соучастию в лазури.

Перевод Музы ПАВЛОВОЙ


КУДА ТЫ ДЕРЖИШЬ ПУТЬ?

Во время полета
из Софии в Нью-Йорк
я познакомился
с глухонемой.
так естественно встречаются только
судьба и случайность.
Конечно, остается загадкой,
как мы изъяснялись друг с другом.
А может быть, как раз очень просто —
вне так называемых родных
просторов
я тоже становлюсь глухонемым.
Она мне поведала,
что летит на Рождественские праздники
повидать новорожденного ребенка
своей сестры.
«Какая трогательная смелость!» —
подумал я.
А она подрагивала,
как будто бы пересекая облако.
И обещала
мне помочь.
В аэропорту «Шарль де Голль»
ее у трапа встретит ассистент —
спец-негритенок,
который переправляет
с одного неба на другое.
А уже поднявшись в другое небо,
в брюхе кита «Джамбо джет»,
она вдруг преобразилась.
Похорошела.
Засветилась.
Она летела.
(А не самолет.)
С чего бы это?
т быть, оттого, что
Вселенная тоже глухонемая.
И нас уже трое!
И каждый для себя придумал
какую-то цель,
сильнее страха.
Между прочим,
куда ты держишь путь,
милостливый государь Всемир?
Притом — без ассистента!
Уж не подманили ли
и тебя
наняться в бейби ситер?
Так давно не рожала
ничего
эта вечность.

 


БАБЬЕ ЛЕТО ДУШИ

Дрозды выбирают для меня яблоки.
Ангелы выбирают слова.
И я
вроде бы ничего не делаю.
Вроде бы вчера вечером
забыл где-то свое сердце.
Любовь с последнего взгляда.
Но где это было?
Помню, как я вышел из себя.
Помню, как в парке
кто-то нищенски наигрывал
амурный вальс.
После этого...
Думаю...
Но разве думают и после этого?

Перевод с болгарского Надежды Поповой


БАЛЛАДА ОБ УШЕДШЕЙ НЕЖНОСТИ                                                                                                

Я на скамейке, спрятавшись за куст,
Сижу невидим.
И без видимых причин
Дождь переходит в снег,
А ты – в воспоминанья.

Смотрю, как пробуешь прожить
Ты без меня,
И вижу, как не в силах
Я без тебя.

Нет. Нет и нет.
Я стал почти бесплотен,
Следя, как сердце этой саги
Срастётся тайно
С сагой сердца,
Которое уже обречено.
Нет, нет.
Всё это лишь мои виденья.
Навылет ранят пули откровений.

 

РИМСКИЙ МОСТ

Дороги сгинули в горах,
Империи распались, став историей,
Эпоха канула в мистическую бездну.
Лишь ты, о Римский мост,
Остался цел.

Мост страсти.
Мести.
Мост-экстаз.

Ну как вообразить такое чудо?
Куда зовёшь ты, зрелище горбатое?
Пусть под тобою не течёт река
И сам ты не имеешь берегов,
Безбрежна суть твоя.
Но как соединить твои два края?
И чем ты мне по нраву так пришёлся?
Наверно, просто мы похожи,
Ведь оба мы с тобой безумны.

Там, в вышине,
Где только облака
И бог, душой давно забытый.

Но, в сущности…
О ком,
О ком всё это говорю я?

Перевод Анастасии Ермаковой

back to top