Menu

Оксана ЕФИМЕНКО

Oksana Iefimenko BW

Оксана Ефименко ─ украинский поэт и переводчик.

Ее стихи уже известны украинским ценителям поэзии из публикаций в современной украиской периодике и поэтических сборниках. К тому же Оксана является одним из основателей уникального для Харькова творческого обьединения "Письма На Бетонных Стенах“. Верлибры Оксаны Ефименко похожи на доверительный разговор автора с читателем. Они завораживающе красивы, легко читаются, позволяют взглянуть на мир по новому. Оксана пишет на украинском языке, но специально для данного сайта  была подготовлена подборка ее немногочисленных русскоязычных текстов, а также ряд переводов из ее творчества на русский язык.

 

 

Отчасти чужое

Он никогда не говорил с женщинами,
будучи трезвым.
Он находил тысячу причин, чтобы молчать
и думать,
чтобы говорить с теми,
кого за женщин не считал.
Он искал работу,
и ему было плевать на дождь -
он все равно искал, исполненный неистовой решительности
и гнева.
Работодателям тоже было
наплевать на дождь в январе -
они по-прежнему упорно и нагло
не отвечали на его письма.
Он был трезв и ждал лучших времен,
он был лучшим
представителем своего типажа.
Многочисленные вечера проплывали мимо окна,
будто лещи в проруби,
затем их чешуя отражала свет в многочисленные ночи,
ночи из-за этого светлели.
Он никогда не говорил с женщинами днем,
находил тысячу причин, чтобы днем оставаться
совершенно трезвым – хотя бы для того,
чтобы молчать
и думать,
чтобы говорить с теми,
кого за женщин не считал – особенно днем.
Он никогда не рассказывал им о том,
как привязан.
Дни кружили мимо окна,
будто окуни в ведре,
работодатели оставались на месте,
мимо него.
Он никогда не пил больше, чем нужно,
чтобы быть в состоянии говорить,
и меньше, чем нужно, чтобы быть в состоянии
говорить с женщинами.
Тогда-то он поднимал грустные подобревшие
глаза и лишался качеств лучшего
представителя своего типажа.
Тогда-то его женщина понимала,
что она, оказывается, женщина,
не смотря на то, что по-прежнему
говорила только она.
В окне поблескивал щербатый рыбий хвост.

 


Скорбь

Времена разрушений, гибели и сна.
Ты пела песню страдания, жажды,
резала стебли темных трав
и плела из них венки скорби,
оставляла на порогах, исхоженных юностью.

"Расти высоким, дерево слез,
истекай своим плачем, ива, -

такую песню ты пела под окнами спящих, -

Это только лишь сон, это все не всерьез,
спите крепче, спите счастливо".

Ты по тропинке ходила в ночные сады, озаряла небеса
железными звездами и падала на колени,
закрывая лицо черными от земли руками.
Под ореховым деревом ты загадала желание
и зарыла скорлупу гнева.
Милая, ты орех прорастила,
милая, ты птиц созвала,
расклевали они скорлупу,
и поют с тобой песню твою.
И поют с тобой песню страдания,
и поют с тобой райские птицы,
от стаи отбившись.

 

 

Переводы Ала Пантелята

Такими должны быть твои вечера

Она говорила себе:
«Такими должны быть твои вечера:
немыми и пресными,
говори - не говори,
а слова, отблескивая,
на дне ручья бездействуют,
и не звенят.
И мысли с норовом, как будто щуки -
противятся и ускользают вон".
В пушистых волосах она все грела руки
и спать без ужина ложилась,
на утро говоря себе:
"Вот так  живешь ты -
и сильный кто-то смотрит на тебя.
Он тусклое тепло на ногтях носит,
со света переброшенное в ночь.
Вы выживете с ним. Вот так точь-в-точь
живет сама с собою откровенность. А плечи
у него на запах - воск, расплавленный метал,
как будто из кувшина глиняного - речь.
Ты выживешь, ведь этого он ждал".
А лето все не проходило,
и  солнце листьями тяжелыми хлестало,
c дорог, покрытых пылью, без дождя.
Себе твердила:
"Слушайся меня!
Я научу тебя, дурная птаха.
Не бойся времени, оно сильнее страха,
и в понедельник среду не зови,
такими дни твои должны быть:
рассечены, как ветер в черных крыльях
и ровные, как перья на хребте,
и как яйцо перепелиное рябые.
Ты ни к кому не льни - к тебе прильнут другие".
Она себе твердила, так и слыша
все поцелуи из ночных беседок,
и перья чистила во снах и на рассветах,
не жмурила не выспавшихся глаз.
"Послушай же,
послушайся хоть раз".

 


Слышно, как  лед ступает улицей

Слышно, как  лед ступает улицей,
и последние знахари осени покидают
город,
бережно снимают слепки
ее тела, и ключей,
которыми она запирает свою память.
Слышно, как скрипят ступени,
что за ее дверьми -
слышно, как лед ступает на порог.
Уже не будет никто
воздушных змеев на туман класть,
и руки на грудь.

Тело ее
впадает в дремоту,
и знахари осени снимают слепок ее глаза,
который еще не уснул,
и не видит собой ничего,
ни за дверьми,
ни перед сном.
Слышно: в закоулках воет ветер,
который не успел оказаться первым
на ее груди,
и бросает вместо газет в
почтовый ящик ледяную крупу.
На ней она завтра прочтет,
что не успела оказаться первой
на груди своей.


Перед сном она раскроет губы
и белые голуби слетятся на ее дыхание,
и будут гнать его крыльями
за льдом, голос тела за ним будут гнать.
Не задержит она дыхания,
и голоса не задержит:
Лучше бы они успели
на тепло лечь.

Слышно: танцует она во сне
с зеркалом,
тихая, чистая и своевременная.

 

Стяг

Холодный зимний ветер гладит небо
что мирным тихим знаменем
сияет звездами над головой,
пестреет и трепещет сонно,
пока внезапно не исчезнет в темноте,
до самого рассвета.
Ты зрячий, да узри,
что ветер тот коснется
пламени,
Что будет дуть он из-за спин,
что будет гнать надежду он вперед,
вперед, вперед, на расстоянии шагов последних.
Ты, тот, который слышит, ты услышь,
что будто гром гремит, а может это
гимн небесный чистый
поется сотней ангелов
поверх голов
с челом стальным.
Как будто гром гремит, а может тихий сон
трещит по шву и лопает стежочек за стежком,
и тонкая нить рвется каждый раз,
и выпала из пальцев окровавленных иголка.
О, ветер дует, дует день и ночь.
И тучи сизые он поднимает ввысь,
небес не видно - вот она свобода.
Ты, тот который видит, ты узри
и ослепи того, кто сроду был слепым.
На снеге белом черный след -
след старого и злого зверя,
не вовремя разбуженного зверя,
который вышел из морских глубин.
Ты зрячий, видишь
меж его клыков
бескровное белеющее тело;
ты, тот, который слышит - слышишь голос,
торги ведущий за товар цены не знавший,
и то ли гром гремит, а может гимн небесный,
и то ли рев огня, а может свист пера,
и то ли боль звенит, а может гвоздь железный,
и то ли зверю колыбельная -
ты, тот, который говорить умеет, не молчи;

ты, видящий глазами, не погибни -
и то ли небо над тобою, то ли стяг.

 

 

Переводы  Павла Горенко

Прогноз

Выгляни-ка в окно -
там нежеланная никем погода,
там свечи падают на землю
и рассыпают пламя,
и катится оно ко всем до единой дверям.
Слышишь, ветер укоряет прохожих,
поклонись же, говорит, величию,
согнись, говорит, коромыслом
и я ведра ваши наполню
огнём благодатным,
а в нем лики
по вас будут плакать
пахучими слезами.
Смотри в окно,
там самая огромная в мире скрипка
шумит во всю мочь,
на самой высокой в мире ноте
выписывает Имя,
слушай, прижавшись ухом к стеклу,
отыщи свое название в шуме
зияющей пустоты, в страшном
грохоте небесного инструмента,
услышь свое название в Имени.
О, там ужасная погода.
Синоптики вспугнули голубя,
и вот он бьет крыльями, а перья
летят во все открытые окна
автобусов, электричек,
домов, что по сути вокзалы,
синоптики, напуганные до злости,
справляют таинство в честь
нового человека,
огнем неопалимого,
ветром несклоненного,
неосмеянного в лицо,
который Имя принял,
голубя под рубашкой спрятал.

 

 


Переводы Оксаны Ефименко


София

Замер твой взгляд в том углу,
где было зеркало,
от пола и выше за голову.
София... На что ты смотришь
в том видении, София?
Находишь окна в зеркалах,
в руке монету греешь,
ведь только так ты чувствуешь
свое тепло.
Ты слышишь: падают предметы за спиною,
и звать их можешь именем любым,
пока не видишь.
София, твоя старость
другое имя носит.
И не его ли ты
в губах своих зажала?
По волосам твоим
она к тебе идет,
и сны к тебе идут,
и свет твой перешел к тебе.
София,
но что ты видишь там,
где было зеркало?

 


Реквием

Загораются свечи одна за другой подо льдом
и знамя стеклянное поднято к твоим глазам
и сгорают свечи одна за другой подо льдом
силуэты склоненные над колыбелью -
тени зимних деревьев на щеках твоих
все сказано тебе и что промолвлено
отберет твое право на последний взгляд
и ступаешь на лед
не оглянувшись

 

На усмирение

Третье лицо прячет в карман
невыдуманную суть, которая могла бы
стать сердцем любой истории,
написанной или пережитой,

и день начинается слишком поздно,
чтобы можно было проститься с ночью,
и в тени ее разворачивается то,
что поместится на одном листе бумаги,
но не войдет ни в одну историю,
ни написанную, никакую.
Третье лицо смотрит, как разговаривают двое
в предвестии иной поры,
как пар вырывается вместо выдоха,
как грудь раскрывается вместо голоса,
и меж ребер кровью их вскормленный зверь,
воет на ветер, вылизывает глаза
детям своим, и врагам своим.
Третье лицо берет карандаш и лист бумаги,
кладет их перед обоими и склоняет их головы,
будто к исповеди.
Ночь началась слишком рано,
чтобы принять ее,
она тешится тем, что развернула,
и третье лицо берет свой лист бумаги обратно.

 

back to top