Menu

zorin

Иван ЗОРИН

Иван Васильевич Зорин (род. 1959, Москва) — российский писатель и публицист. Автор более 500 рассказов. Главный редактор издания "Литературная Россия". Окончил Московский инженерно-физический институт, кафедру теоретической физики по специальности физик-ядерщик.
Член Союза писателей России. Член Гражданского Литературного Форума России.

 

Высказывания критиков:

Зорин, пожалуй, самый загадочный автор из тех, кто пишет по-русски… Он поднял искусство рассказа на небывалую высоту. ("Terra Nova", Сан Франциско)


Иван Зорин пишет для взрослых. Он определённо рискует, не делая скидок на образование, род деятельности и философскую подготовленность. Сужая аудиторию, он имеет дерзость пойти вразрез с главным принципом современного мира - погоне за потребителем. Но именно поэтому он и интересен. Зориным руководит принцип не умножать сущее: его произведения беспощадно лаконичны, они страшатся банальности и завернутых в прописи истин. Его тексты - это разговор взрослого со взрослым, мыслящего с мыслящим, страдающего со страдающим. Зорин не стремится быть ни модным, ни современным, при этом его стиль, ультрасовременный и ультраконсервативный, избегает лекал массовой эрзац-культуры, он далёк от усредняющих рецептов, по которым готовятся бестселлеры. Сегодня, когда беллетристика превратилась в fast food книжного рынка, Зорин делает шаг в развитии "вечной" литературы, для него это процесс поступательный, хотя, быть может, и огибающий некоторые времена. (Елизавета Александрова)


Учителем Зорина, конечно же, является Борхес. Похоже, что гениальный и наивный ученик превзошел учителя. (Александр Шапиро)


Познакомьтесь ещё раз с замечательным прозаиком Иваном Зориным – интеллектуалом, чрезвычайно образованным человеком (по специальности физик-ядерщик), философом, главным редактором издания «Литературная Россия». И просьба уже не забывать его имя. Тем более что человек работает в формате рассказа, зачастую очень короткого. Работает ярко, доводя письмо до изумительного стилистического блеска: «Из сада пахло яблонями, и душная истома стояла на балконе, как гвардеец. В этот час умирают споры, а в темноте карманов рождается истина, за которой лень опустить руку». Это цитата из рассказа «Спиритический сеанс для Николая Второго». Столь же афористично чётки и одновременно многоплановы другие рассказы. В них – отголоски всевозможных литератур, как одновременно тоска и ода именам великим, но ушедшим. И – благодарность за то, что были и позволили у себя учиться. (Алекс Громов, "Литературная газета")

 

 

Из книги "ВОЗВРАЩЁННЫЕ МЕТАФИЗИКИ"

Перевод Ивана Зорина


ПРЕДИСЛОВИЕ

Ребёнок попадает в музей. Его окружает лабиринт, спрятанный под стекло, хаос, упорядоченный множеством вывесок.
Они вызывают у него страх, недоумение, улыбку, заставляя не-
меть или кричать. Ребёнку сулили, что из этих
встреч сложится его мировоззрение, оправдание «я» и речь на последнем суде. Но, отстав от
экскурсовода, он беспомощно озирается, и указатели только множат его растерянность.
Этот музей – культура. Каждый из нас – такой ребёнок.

 

ЯЗЫК

« М ысль изречённая есть ложь», – читаю я строки, написанные полторы сотни лет назад. Как странно,
что я понимаю их. Ведь автор давно умер, мы никогда
не встретимся. Что он хотел выразить – неведомо. «Нам
не дано предугадать, как слово наше отзовётся». Удивительно, что мы вообще улавливаем в нём смысл! Что
сохранило его для нас? Язык. Река, в которую бросают
венки. Их относит всё дальше и дальше, река мелеет,
вьётся, прибивая обломки к берегам. Значит, любые
строки однажды перестают читаться, сделавшись невнятными, как речи батавов, хеттов, аллоброгов, бри-
гантиев и герулов, за давностью лет превратившихся в
инопланетян.
Изжитой смысл умирает. Странно, когда ещё пони-
маешь его.
Интересно, на какое время алфавит оттянет смерть
этого нахлынувшего вдруг ощущения?

 

ТА, КОТОРОЙ НЕТ

Е ё зовут Дульсинеей, Маргаритой, Еленой, Сольвейг. Незнакомка, она качает
страусовыми перьями, её улыбку срывают, вышибая соперника из седла, за ней приплыва-
ют корабли, список которых долог, как ночь.
Она является в грёзах – встретить её наяву невозможно. Но мы надеемся. Эта мечта сопровождает нас
вместе с ксантиппами, примеряющими нам венец мученичества, делающими из семейной жизни пропуск в
рай.
Мы ждем её, как евреи мессию, – спасаясь своей выдумкой. Мы обращаемся к ней, объясняясь в любви, мы
дорисовываем её образ слезами, преодолевая косноязычие земных глаголов и муки времени.
И, неутешные, старимся.
Быть может, смерть, разделяющая пространство и
время, явит нам её в своих чертогах – единственную,
иную, желанную?

 

ПСАЛОМ

С кем, кроме Бога, разделить одиночество? Кому поведать тайные помыслы и
заветные желания? Смертным они чужды: слова – лживые посредники.
Кто видит с нами умершие дни? Мы воскрешаем их
в памяти, и, быть может, однажды воскреснем сами. Ты
лишил нас слепой смерти зверей ценой сомнений.
Прости же нам маловерие и избавь от отчаяния.

 

ЦАРСТВО ТЕНЕЙ
П ечален аид. Бесплотных нельзя услышать, безликих – увидеть. Безмолв-
ный Кастор ждёт Поллукса, Орфей зовёт Эвридику. Дети небытия, сотканные из ничто, они
– эхо, отголосок, блик… Их сомкнутыми устами вещают боги, им неведом диалог. Души лишь вспоминают и
оплакивают – что им ещё остаётся? И так – вечность.
Или они уже свыклись с тем, что их нет и они есть?
Платон считал, что мы также лишь припоминаем
иной свет, едва проникающий в пещеру, что мы – меньше малого, чей-то слепок, набросок, оттиск… Благодаря книгам, нас окружают ушедшие,
благодаря телевидению – призраки. Их вещим и лживым устам неведом
диалог. Постояльцы небытия, они – ничто. Живые, они
для нас мертвы, мёртвые остаются живыми. Часть населения земли – население книг и лент – существует вне
циферблата. Но мы не замечаем, мы привыкли.
Кто скажет, может, мы уже по ту сторону Ахерона,
Времени, Добра и Зла?

 

В КОМНАТЕ ВЕЧЕРОМ*

С молкли цикады, жёлтые листья покрыли
и мостик, и реку.
За окном – осень.
«Вначале было Слово…»
Я листаю Книгу и ищу слово, которое будет в конце,
подозревая, что оно не может быть Богом.
Свет от лампады упёрся в иероглифы, и на душе у
меня – как у слепого крота.
Куда выгонит меня смерть? За глухие шторы? В
людской муравейник?

* Строчки – их сохранила иезуитская миссия в Чарджоу – принадлежат Лу Циню, христианскому поэту империи Мин.

 

МЕРЕДИТ

На углу Бродвея и Пятой авеню стоит
шлюха «Мередит-дай-в-кредит». Её теория
загробного воздаяния весьма примечательна.
Мередит верит – и в этом ясно видится обожествление «звёзд», – что в рай, как в книгу рекордов,
попадают выдающиеся представители каждой профессии.
Мередит ведёт строгий учёт клиентов. Она надеется.

 

ПРОХОЖИЙ

К расота, как убийца, может подстерегать на каждом углу. Метафору – ключ
к метафизике – можно подобрать и на улице.
– Мы, как домашние коты, с рождения лишённые
случки, – донёс однажды ветер, с которым я в обнимку
шагал по скверу. – Мы смутно догадываемся о чём-то
сокровенном и глохнем от собственного крика.
Навстречу плыли пат и паташон. Высокий ещё рубил ладонью воздух, неостывший от его слов.
– Быть может, нам ещё предстоит узнать, – выдохнул
низкий, болезненно щурясь. – «Какие сны приснятся в
смертном сне?..»
Мы поравнялись, и, обогнув меня, как ручьи, они
сомкнулись за спиной.
– Вот-вот, трусливые коты, – затихая, басил высокий. – Скулим в потёмках, а выйти за порог боимся…
Я оглянулся, но ответа уже не расслышал.
Перемешивая свет и тени, шевелилась листва.
По скверу, как бешеный, метался ветер.

 

Я

И скусство – это кукушка, которая подбрасывает птенца. Так и судьбы моих
героев, представлявшиеся мне прошлыми жизнями, обернулись записками к подкиды-
шам. Среди литературных реинкарнаций не нашлось
место автору, который, поведав множество историй,
хотел рассказать свою.

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Ребёнок, заблудившийся в музее, больше не верит
указателям. Он одинок и подавлен. Сосредотачиваясь
на поисках своего места, смертельно устаёт. И тут в стекле перед экспонатами видит своё отражение. И тогда
осознаёт: его прогулка – единственное, что составляет
музей.

 

back to top