Menu

vadim kulakov


Вадим Кулаков - современный

русскоязычный украинский поэт. Родился в Харькове в 1993 году. Закончил ХНУ им. Каразина по специальности «русская филология». Лауреат премии «ПНБС». На данный момент продолжает жить и творить в Харькове.

 

Как только стемнеет

что ты можешь сказать мне,
если мы оба
видим поле темного и сладкого табака,
который соберут полуголые женщины
с могавским акцентом,
погрузят на туманные палубы кораблей
и продадут черноглазым монахам
Константинополя,
что я могу сказать тебе, если их бороды
теперь похожи на туманные палубы,
если я хочу умереть в их черных глазах,
если я хочу, чтобы ты была полуголой женщиной
с могавским акцентом,
если я хочу быть полем
сладкого и темного табака,
в котором ты заснешь
как только стемнеет.

 


*в годы войны ты срывала темные ягоды*

в годы войны ты срывала темные ягоды
у холодной стены вокзала,
по воскресеньям играла на серебристом органе
в разрушенной церкви, где прихожанами
были разбитые стекла и вечерняя тень
залитой кровью иконы.
когда на утро во рту не оставалось
ни одного имени святого,
ты делала глоток молочного солнца,
застилала постель черными от ягод ладонями
и видела город.
каждое утро исчезали дома, сгорали деревья,
редкие птицы клевали свои тени
на пыльных от чужого дыхания дорогах.

у холодной стены вокзала растут темные ягоды,

ветер роняет их на белую от безмолвного солнца землю,
когда серебристый орган, словно лебедь крылом,
бьет церковные стекла,

когда изъеденные тени птиц – небо дорог,

в годы молочного времени,
выиграв и проиграв,
ты видишь город, и произносишь имя святого,

имя его.

 

Представляя женщину здесь

представляя женщину
и к вечеру исхудавшие облака
ее ноги обросшие кипарисовой тенью
ее легкие осаждаемые серебряной пылью грозы
представляя женщину в песочных часах
и лицо ее развевающееся на времени
вырванное ребро луны между локтем и запястьем
представляя ее
как продолжение освобожденного от солнца леса
и кожи ее вокруг бледных стеблей

в налитом до верха терпкою тьмою небе
вьется бледная ветвь

представляя женщину здесь

 


Религия

осталось проговаривать твое предначертаное
где каждое слово тяготеет к наречью
книги о бессмертии читаются медленно
и то что за памятью по своему вечно
и силясь с дождем на испанской верфи
пускать корабли на твое расстояние
расстояние между тем что не чуждо смерти
и тем что потом превратится в слияние
небожителя с миром. зеленый саван
окровлен бездействием и твоим узнаванием
в актерах стены. и безусловно правой
считаешь себя. у стены призвание
предавать направление низа и верха
люди не молятся а только частью
являются слова как высшего. с снега
начинается бог определенной масти
у твоих голосов вроде столпотворения
где каждый очерчен по росту верой
и не прогадавши с актом творения
человек произносит тебя. в небо.

 

М.

дети придут успокаивать море, соленое море
дети придут искать,

выстелют в ноги себе берега, песочных зверей
приручат, и холод и тьму
приручат,
и зимней луной угостят,

неспешно завьет горизонт на их шеях скорбь,
завьются и ангелы крыльями в ночь,

вздымают глаза к тишине они,
учащенно вздымается грудь земли,
на сей раз
во сне,

темноокий лес произносит туман,
ничто не произносится так, как однажды
вырастает мох
на юг,

тщедушное небо валится на бок,
душные листья срываются в плач,
ветра как не бывало
здесь,

и сто одиноких лет окунаются дети
в соленое море
своих красноватых глаз.

 

Зарево

из толщи вороньей заводи –
черного клюва – зарево тянется
заколотый в золото бог
даром ли первый древесный снег
давали в ту пору старшим по крови
гнали на север серебряных
сыновей – отцы
гнали зимовий звон
копьями стрелами севером
искавшие света звезды
клятвы давали мгле
и было не выкрасть зарева
и были не слаще старые
грады что свет спасли
промерзлая толща заводи
бережно клала зареву под голову
небыль – сны

так ворон раскрывал свой клюв
в лучистом зимы покаянии

да будет найден его покой

 


Семитизм
А.П.

двухсотый день не в нынешнем году.
трамвайный путь пренебрегает дао,
порядочные женщины, настало
и ваше время портиться. одну
непостоянную погоду запереть
в родительском альбоме, чтобы память
сметала в дальний угол черепами
места, где ливень означает смерть.
над арочным восходом тишине
господь в фуфайке отворяет сени.
на стройный нос не остается тени,
и купол содрогается во тьме,
разбрызгивая тоннами судьбу,
в которой не уютно даже птицам.
неумолимы возгласы девицы,
смотрящей в дымоходную трубу.
сыновий склеп не предает заря,
война сточила локти небосвода.
за неименьем перекиси водорода
кровавый дождь четвертый день подряд.
не лучше ли перевести талмуд
древнеегипетским разящим слогом,
развесить в дальнем зале синагоги
по трупу каждой прелести минут,
когда болезнь не осуждает слов:
"названья женщин недостойны тлена".
принципиально, что зовут вереной
сидящую за россыпью столов
так близко, что не заметна ночь.
с одних волос питаются другими
глаза, чем-то похожие на синий
не цвет, а только пересветы рощ
античных, все как одна наги.
и в той истории, где лучше нас не будет,
возможно мысленно и стоит руки
поднять, двухсотый день не возводя в боги.

 

Озимь

его назвали Иххи
на рассыпаных звездах
мать родила троих

воды

зимовье луны
обвивает старый
колодец

он зелен был

воды

каменный компас
в волчьей лапе
хохочет
север север

я назову тебя Иххи

черный мак на столе
и метель
отец разводит костер в снегу

и волосы твои распускаются
в мрамор
и немеет земля

воды

ты родила троих

ты назвала его Иххи

воды

в руки твои он вонзается
теплым ручьем и тишь

затоплен костер

отец засыпает
меж двух камней

 


Куда вода втекла (Спас)

вода втекла, ее не слышно.
медная рвань утра втихомолку
кидает в воду тень золотого куста,
который извечен. в Адамовом сердце
кипит варенье из тьмы,
его почки - цветущие яблоки. рассветом
ветшает созвездий диво.
бойкий старец - огненый змий -
берет в осаду лесные ступни,
к которым чело прибито
скалы. пожар, розы то и дело сменяют врага,
покуда не отцветут.
первозданные чайки страшатся всего,
чему верен соленый прилив.
улетают,
далеко
к ветряным лунам.
вода втекла, ее заметили.
на глади купола страдает закат.
единственный светоглаз - куда вода втекла.
на теле ее медовый крест,
оставлен тому,
кто придет проклинать
водосвят.

 

Скворешник

Ни одна из систем не имеет обратных
отсчетов тех мест, где, по сути, на равных
встречаются дождь и немного пыли
последней любви, ну а мы же были
ее постоянной. ..В огне скворешник.
И память тверда, как кость черешни.
Горит скворешник, а мысль - измена
тебе, кидающей взор на ночные стены,
покуда кирпич не почувствует силу
осмелиться пасть на прямую спину.
..Идет человек, а за ним по следу
ветер сметает все листья к лету,
чтобы гниль оставалась всегда на месте.
Сгорим же и мы на этом месте.

 


*зачем вышиваешь рассвет*

зачем вышиваешь рассвет
над столицей мертвых?
еще не поздно все оставить как есть.
притронуться к холодному дереву,
потянуться к его райским веткам.
хочешь, я вобью тебя в небо,
ты будешь одним из ночных гвоздей,
которые сочатся далекой
и неизвестной музыкой.
приди равной к тем, кто тебя не услышит,
сорви с их волос погнутые нимбы.
я закопаю их под всеми деревьями
с твоим теплом,
я вырою тесные ямы для их ржавой святости.
полные руки земли защитят меня?
какой твой голос на вкус,
его можно выпить большими глотками,
как сладкую воду в колодце,
где ты окунала руки?
зачем вышиваешь рассвет
над столицей бездомных?

 


Гавань

в твою гавань
море выдыхает соль

и волны словно грехи
расстояния
возвращаются в свои дали

говори что не всё зима
птицам северным
и южным рассветам

говори на своем языке
так похожем
на ход корабля


ветер с нами
и ветер без нас

твоя гавань мертва
словом из прошлого

 


Иллюзии

и снова тебе
мы произносим великую из истин
меланхолию солнца
пытаемся выплести из
колосьев страждущего хлеба
и снова тебе
мы посвящаем все свои тени
чтобы неслись они вдаль
за неподвижной
птицей перелетных печалей

юность твоя
юность с растерянными
окончаниями
глагольных подобий
каменных стрекоз

как нож делает огонь бессмысленным
и ты
изрытая археологами времени
делаешь смерть
своим конечным сном

и замереть тьме не даешь
исписав ее почерком
роз

 


Мария

твой догорающий сад, Мария
синий узел во тьме свивает
не воздастся ничем
пленные всадники
срывают с небес твои грезы
усластить своих лошадей
нет, Мария, тебе не закрыть глаза
семь всадников гонят твой взгляд
на закат
ты жуешь его черствое пламя
запивая росой
с коленей своих сыновей,
Мария
и сад догорает всуе
глодая черное сердце земли
уста завывают волком, Мария
брошенным в синий пепел
это снег, Мария
все что вымолено тебе природой
все что даровано тебе тишиной
прощай, Мария
твой сад
расцветает вновь

 

Падение

зима на выкате глаз
и быстро пали
город выкопанный в ночь на
вербную смерть

суженый
в горсть
на далее как на ветр
восточнопреданный
город
землею долгий
город палкий

благостный срыв
остролистный
небо и твердь
сыном и тварью
город палкий

в заводи цветоносной
воспет суженый
и зим не проходит
без зова

и быстро пали
звезды страстные
на отчее

 


Не выходи из комнаты

не выходи из комнаты, ее затопило пылью
вчерашнего солнцестоянья. просто останься с мыслью,
что в ней аккурат задержится сегодняшняя дремота
рассыльного, почтальона, того, кто не смотрит в оба,

а только привержен воздуху, его не осталось много,
и тот не цветет постоянством, а лишь продувает ноги.
тебе не страшны угрозы лысеющих интеллигентов,
взгляни на свои обои – у них истекает рента

служения прочной физике и пятнам от кока-колы.
слезай с подоконника, он же не значит ничего другого,
как место, прибежище солнца с такой удивительной вещью,
когда и платон, и стотель сжигают два слога между

цезурой твоего упрямства и паузой оснований
руки, как любых горизонтов и любых в этот счет страданий.
о, не выходи из комнаты, ты знаешь, за что наказана,
виною вино не белое, виною вино не красное,

а то, что его так мало выдвинуто на подоконник
в жертву летящих тварей. и городом правит сотник,
который еще при пилате стегал неповинных ветром.
войди же в свою прихожую – и стань наравне с запретом,

и стань, кем тебя не видели, не слышали, не ощущали,
слейся с местами прежними, где схватка – конец печали.
твой дом запечатан узами рассвета и полустранствия
людей в это время суток. познай, что такое франция,

рычи, поступай как знаешь, язык позволяет многое.
от устали ты спасешься, за слово себя не трогая,
молитвы ведь – тень верлибра. познай себя окончательно,
и не выходи из комнаты, а выйди из мира. знательно.

 

Воспетое

над полем свет, воздух набит ветром
тонущие в траве корабли
тонущие
в траве
корабли

человек приходит в назначенный час
перевязанные горизонтом глаза его
мрачный осенний лоб, красивая смерть
в горле

облака
почерневшее семя небесное
падают человеку в волосы
становятся теплыми

камень из соли
человек стоит
горящая пена у рта морского
а море вдали

человек поднимает свой голос вверх
воздух набит ветром и голосом

человек не слышит в ответ
не видит в ответ, земля завершает день

затемно нужно успеть найти воду
человеку из света и ветра
из воспетого поля в вечерний час

 

Если на то твоя воля

было, сидели напротив высоких окон,
поочередно играли пластинки из чужого прошлого.
говорить вроде бы не о чем.
мы макали наши глаза в густую луну и
возводили храмы из прослушанных мелодий.
повсюду носилась война из песка и
неба, ты смотрела на нее
карими глазами случая, вроде бы не о чем
говорить.
пробежала собака - похожий случай,
только собака была из звезд,
осенних и безобразных.
доиграл леонард коэн, волны во рту его
зашипели.
при ином сочетании слов ты впитала бы
эту пену в лучший из своих дней.
на дне корабль, на твоей руке -
линии его координат.
включили фонарь - и мертвые впервые
узнали об этом.
мы сидим, и окна уже не такие высокие,
по крайней мере, не такие нужные.
ты ходила сегодня на почту
и слушала как шепчутся письма между
собой, красиво, сказала, я поверил
и купил два конверта, хватило на те,
что никогда не отправят.
никто не звал пережить рассвет,
но мы обернулись оба,
как те бесчисленные листья
кланяются неизвестному.
все просто - нас некому больше стеречь,
солнце нам будет стражем
и доиграет не хуже коэна.
лучше, говоришь. пожалуй, лучше.

 

Земля

твой отблеск на карте приведет
мореплавателей к своим очагам
земля выпьет октябрь
и махровые губы ее станут отблеском
на тебе и дрожание ее
станет волнами в глазах твоих
в одночасье корабли воздадут земле
должное и посвятят себя дну
во свет твой упав
свет твой изведав

на глубине выпадет снег
на глубине сгниют все листья
и ты остановишься там
где время не остановится
где черной рекой не станет
память твоя
ты сядешь на снег
ты увидишь сгнившие листья
и скажешь что есть тишина
и скажешь что слово есть
которым затем назовешь
свою землю

 

back to top