Menu

Надежда КОГАН

KoganN

Надежда Вениаминовна Коган

(сейчас ничего не пришет, пытается прикоснуться к Православию, выращивает петрушку на грядках)


Стихотворения

Ранние стихи

ХХХ

В городе ветру душно и тесно.
Мечется ветер по каменным клеткам.
В ком-то разбудит уснувшую песню,
В ком-то – тоску по ушедшему лету.
То приутихнет, то снова рванется,
В стену упруго ударившись грудью.
Просит он неба, свободы и солнца.
Слышите, люди?

 

ХХХ

Мне снилась зеленая гавань
В сияющем солнечном свете.
Морской просоленный ветер,
Белые птицы яхт,
Извилистый берег моря,
Темно-зеленые чащи,
Клипер, вдаль уходящий,
В долгий и трудный фрахт…

Мне снилась зеленая гавань,
Сверкание крыльев чаек
И в парусах за плечами
Ветра звенящий крик.
Мне снилось солнце и море…
На счастье или на горе,
Я все отдала бы за этот
Свободный и легкий миг.

 

ХХХ

Когда б могли деревья видеть сны,
Им снилось бы, наверно, бабье лето.
И паутины серебристым светом
Их ночи были бы озарены.

А если мне придется умереть,
Мне одного лишь хочется, поверьте:
Вдохнуть осенний воздух перед смертью,
На золотые кроны посмотреть.

Взглянуть – и все. И можно уходить
Туда, где нет ни воздуха, ни света.
Но даже там, в могиле, бабье лето
Мне будет бледным золотом светить.

 

ХХХ

Заплутайся в тумане,
В голубой глубине.
Леший там на поляне
Ведьму ждет по весне.
И зеленою лапой
Гладит космы седин.
Сыплет шутками, лапоть,
Как Ходжа Насреддин.
Ах, зачем ты не леший?
Я бы стала Ягой,
И шептала бы нежно:
«Милый мой, дорогой!»
Мы бы в ступе двухместной
Улетели с тобой,
Обвенчал бы нас песней
Вешний лес голубой.
Ты бы нянчил потешных
Озорных лешенят…
Ах, зачем ты не леший,
И не любишь меня!


ХХХ

Ночь застыла навытяжку, словно солдат.
В тишине коченеют дороги.
Лишь дубы на опушке чуть слышно скрипят,
Разминая замерзшие ноги.
Снег блестит все острее, мертвей, холодней.
Спят деревья, и звери, и люди.
Ты и я. И молчанье. И чудится мне,
Что сегодня рассвета  - не будет...

 

ХХХ


Опять становлюсь суеверной
И верю примете любой.
Ах, князь, мы не правы, наверно,
Играя в такую любовь.
Что скажет нам стольный твой город,
Князей прогонявший не раз?
Ах князь, мы расстанемся скоро...
Лишь час до рассвета у нас.
Не жди по ночам у причала,
И золота слугам не сыпь.
Как страшно, надрывно кричала
Сегодня над озером выпь...
…Я так по любви тосковала,
И ты был совсем одинок,
И в ночь на Ивана Купала
Нашел заповедный цветок.
Нас грезы околдовали
В чудесную ночь по весне.
Но знаешь, любимый, едва ли
Мы счастливы будем во сне…
Когда-нибудь вместе воскреснем
Мы в жизни иной для любви.
Всеслав, бесшабашный кудесник,
Ты больше меня не зови.
Пора мне в мой мир окаянный.
А буду опять тосковать –
Отправлюсь по майским полянам
Цветок твой заветный искать.

 

***

На поле Чудес, над посевом застыв,
Я жду урожая пяти золотых.
Здесь, в ямках - талант, вдохновение, труд,
Фантазия, юмор - пускай прорастут.
Какой удивительный вырастет сад!
Как весело листья его зазвенят!
И я заплутаюсь меж теплых стволов
Невиданных грез и неслыханных слов.
Но медлит расти золотая листва.
Какая-то гнусная лезет трава...
А в мокром суглинке - лишь пять медяков
На Поле Чудес, что в Стране Дураков.

 

***
Удивительно пустынно.
Невозможно одиноко.
Белый снег - холстом простынным.
Желтый свет в проемах окон.
Тишина промерзших улиц.
Черных теней пантомима.
И прохожие, ссутулясь -
Словно тени - мимо, мимо...
Все приходы и уходы
Заметает люто вьюга.
Здравствуй, горькая свобода,
Одиночества подруга.

 

***
Пробор. Причесанные усики
( Берлин. Венеция. Париж)...
Я расскажу тебе о музыке.
Ты о стихах заговоришь.
Не знатоками, не талантами,
Без четко выверенных фраз,
Мы будем оба дилетантами,
Сравняем счет на этот раз.
Для нас с тобой не все потеряно,
Не все профессия смела.
Мы можем выразить без терминов
Свои секреты ремесла.
Сердец чуть слышно ходят грузики -
Судьбы ритмический зачин...
Так хорошо молчим о музыке
И о поэзии молчим.

 

***
Ах, какой на сердце камень!
Бросят в воду - утону.
Над волной всплесну руками,
Топором пойду ко дну,
К зыбуну щекой прильну.

С посиневшими висками
Тяжело на дне лежать.
Право, лучше б этот камень
Мне за пазухой держать -
Сразу б стали уважать.

Разделить хотели б ношу,
Пропускали бы вперед,
Опасались бы, что брошу
Камень в чей-то огород,
Если в голову взбредет.

Да не бойтесь, люди, бросьте.
Я - не то что без вреда.
Просто камень с сердцем сросся,
И не кинешь никуда.
Вот обида, вот беда...

 

***
Казалось бы - тьма интересов,
Хорошие книги, друзья.
Но в сказке - совсем не принцесса
И даже не Золушка я.
Я там - из веселых и гордых,
Что вечно стоят у стены,
Но, впрочем, уверенных твердо,
Что по уши в них влюблены
И тот седовласый профессор,
И этот вихрастый юнец,
Худой представитель от прессы
И рослый швейцар, наконец.
Конечно, застенчивы очень.
Себя втихомолку кляня,
Не смеют влюбленные очи
Украдкой поднять на меня.
Но нежность и преданность прячут
В своих непочатых сердцах.
Я верю.
А как же иначе
Мне выдержать бал до конца?


ХХХ

Ночь неслышно спустилась на лес,
Отрешенным блистая величьем.
Льется грустная песня с небес
На слова Леонардо да Винчи.
В этой песне нездешний покой
И печаль запоздалых известий,
И далекий мотив колдовской
На серебряных струнах созвездий…
И ночные прохожие вдруг
Видят мир необъятный воочию.
Стойте, стойте, послушайте, друг!
Вам не страшно под звездами ночью?
Будто в Вас бесконечность сама
Заглянула спокойно и просто…
Это правда, что сходят с ума,
Если смотрят подолгу на звезды?
Ни докучных забот, ни тревог,
Ни погони за коркою хлеба…
И глядит сумасшедший Ван-Гог
В говорящее звездное небо.

 

ХХХ

Жил у синего моря чудак,
Говорил он и думал не так.
И ворчали соседи, надменные леди
Обсуждали его так и сяк.
Говорили ему: «Образумься!
И в чужие заботы не суйся!
За тебя все давно решено.
Не валяйся в траве, а женись на вдове,
А не пропадешь все равно».
Но не слушал соседей чудак,
Жил не так и влюбился не так.
На опушке у леса
Он увидел принцессу,
Засияв, словно медный пятак.
Он от счастья смеялся, как пьяный,
И принцессе шептал на поляне
О реке, где серебряный плес.
Небо, звезды и месяц подарил он принцессе
И в свой на руках ее внес.
Говорили ему: «Белоручка!
Сразу видно, капризная штучка.
Из принцессы какая жена?
Ей нужны не рассветы, а колье да браслеты.
И твоя ей любовь не нужна».
Но плевал на советы чудак.
Жил не так он и умер не так.
Пел печальную песню об ушедшей принцессе
И улыбка цвела на устах.


ХХХ

В покинутом здании чья-то печаль заблудилась.
Хозяин ушел и оставил ее у стола.
Сначала, как брошенный пес, в уголке приютилась,
Потом, осмелев, потихоньку ко мне подошла.
-    Ну, что ты, печаль? Мне своих огорчений хватает.
Вот, видишь, работаю. Надо закончить отчет.
А жизнь пролетает, ах, боже мой, жизнь пролетает,
И время течет, и морщинами кожу сечет.
Ты знаешь, ко мне одичавшие кошки подходят,
Бродячие псы подползают, любовно ворча…
Да что из того? Понимаешь ли, годы уходят,
Меня, как ядро на ноге, за собой волоча.
Кому покажу, как Плеяды сияют во мраке?
О людях ушедших с высокой и чистой душой
Кому расскажу? Одинокой бродячей собаке?
Да, может тебе, позабытой печали чужой…
Ну что ж мы с тобою так грустно, дружок, замолчали?
Я буду работать, а ты в уголке прикорни.
Хозяин вернется. Ведь людям нельзя без печали,
Иначе, наверное, вовсе не люди они.

 

ХХХ

Одуванчик, одуванчик,
Золотая голова,
Озорник и молоканщик,
Придорожная трава…
Ты растешь в отвалах сорных,
В непричесанном дворе,
Как веселый беспризорник,
Пляшешь ты на пустыре.
Сорвала тебя на горке
И приладила к венку –
Платья светлого оборки
В несмываемом соку.
Мне совсем не жалко платья,
Я на пятна не взгляну.
Вы – с весенним солнцем братья.
Как сердиться на весну?

______________________________

ХХХ

Петляла дорога – бугор на бугре,
Разъезженный глинистый ад.
А через дорогу – как сон на заре –
Сияющий свежестью сад.
Ведь только что были осина и ель,
И вдруг средь унылого дня –
Соцветий прозрачная акварель
И солнечный отблеск огня.
Фантазии цвета, причуды игры,
Нетленная хрупкость цветка –
Иные, цветные, земные миры,
Волшебные, как облака.
Видение рая сквозь серый туман,
Как будто раздвинулся флёр –
И видишь, что вся повседневность – обман,
А истина – этот простор,
Где сонным покоем долина полна
И флейта поет вдалеке,
А в песне – деревьев и трав имена
На ласковом их языке,
Где запах мелиссы, веселый уют,
Где эхо родных голосов…
Ты слышишь – смеются, ты слышишь – поют,
И внятен томительный зов:
«Войди под узорные своды ветвей,
От тяжких забот отдались.
Заждался улыбки твоей соловей
И розы любви заждались…»
… Как славно бы жить в этом дивном саду,
Дышать ароматами трав…
Но я по убогой дороге бреду,
Искристую ветку украв…

 

ХХХ
Снова белые мухи с высоких небес полетели
В колыханье древесных приветственно вскинутых рук,
Пеленою укрыв кружева золотой канители,
Иероглифы осени, тайные знаки разлук…

Распушили дымы деревенские черные трубы,
Как кошачьи хвосты.
Ждет в кормушках пшено снегирей.
В бриллиантовых блестках на вороте новенькой шубы
Вечер тихо ступает по желтым кругам фонарей.

А за ним по пятам – темнота, тишина и дремота.
Все тревоги осенние мягко укрыли снега.
И вечерние окна во мгле – как медовые соты,
Как бездомному сердцу – веселый огонь очага.

 

ХХХ

Снег сыпал, и сыпал, и сыпал,
Углы закругляя овалом,
А вьюга простуженным сипом
Старинный куплет напевала.

Два месяца каверзным стыком
(К морозам - от запаха яблок):
«Ага, - говорили, - отвыкла!»
«Ага! – говорили, - озябла!»

В сумятице снежных порывов
Когда я на вьюгу сердилась?
Пугаю каштановой гривой
Ее Серебристую Милость.

Веселым да рыжеволосым
Такой морозёнок не страшен!
… Куплет подпою подголоском
И вытряхну снег из кудряшек…

 

ХХХ

У волшебника-тумана
есть жемчужные фонтаны,
бирюзовые лагуны,
белоснежные дворцы,
дом под красной черепицей,
сад, что мне ночами снится,
в нем – сиреневые птицы,
голоса, как бубенцы.

За унылой серой марлей
хочешь – Лондон,
хочешь – Гарлем,
хочешь – пики снежных гор
или даже даль лесная,
но с утра хожу я злая,
потому что твердо знаю:
там помойка и забор!


ХХХ

Вновь островками - глина,
Лужицы - предательским глянцем.
Пьяною  балериной
Оттепель поскользнулась в танце…

Смотришь, а дом в сугробе
Парусником ползет на стапель.
С крыши – морзянка дробью,
Оторопь серебристых капель…

Тьма стоит занавеской.
В плаванье? Да попрощаться не с кем…
Спляшем молдаванеску,
Оттепель? Под клавесин с оркестром…


Слышишь? Играют чардаш –
Музыкой ли, тоской высокой…
Вспомним веселье марта
Боль свою, будто вино – о цоколь!

Призраки зимней ночи –
Вдребезги! Да заодно с мечтами.
Воли глоток игольчат
Россыпью пузырьков в гортани…

 

ХХХ


Добро – такая сложная затея,
И люди это поняли давно.
Творить добро - не то, что не умеем,
Но из нюансов сложено оно…

Ты навредить им можешь не на шутку,
Или обидеть друга невзначай.
Творишь добро – прислушивайся чутко,
Будь чист – как перед Господом свеча.

Добро,  как жизнь – вмещает тьму и звезды,
И нежность пуха, и жестокость драк.
А зло, как смерть – затейливо, но просто.
Так просто - не поверится никак…

 

ХХХ

Дудку на минутку стащим у печали,
У веселья звонкий мы попросим бубен.
Собирайся, осень, на концерт прощальный –
Мы тебе сыграем все, что сами любим:

Клавесин с оркестром –
Песенку из детства,
Альт и два кларнета –
Серенаду лета,
Томный саксофон –
Блюз «Осенний сон».

Пляску желтых листьев грянет окарина,
Оторопью ветра отзовутся скрипки.
Осень, моя осень, прима-балерина
Лебединой грусти, золотой улыбки:

Па-де-де из детства
(Клавесин с оркестром),
Летнее либретто
(Альт и два кларнета),
Блюз «Осенний сон»
(Бас и саксофон).

Осень, моя осень, в поле колокольчик,
Слышишь, нам прощально квакает валторна.
Ледяным шампанским воздух твой игольчат,
Плачем ли, восторгом перехватит горло.

Петь вам больше не с кем,
Клавесин с оркестром:
Заплутали где-то
Альт и два кларнета.
Блюз «Осенний сон»
Снегом занесен…

 

ХХХ


Хрустяща и крахмальна белизна.
Дни убывают, словно жизнь, по крохе,
И воздух ледяной застрял на вдохе,
Как Богом не прощенная вина.

Поля и рощи  строги и чисты,
Хотя вчера шумели милым вздором…
А простыни, наверно, - от простора,
Но вовсе не от белой простоты…

 

ХХХ

Снег разлегся, придя, как домой, -
Новой невнятной судьбою,
Льдом и водой, светом и тьмой,
Сердца глухим перебоем.

Вот и закутан осенний сор
Складками белой пустыни…
Простыни – это от слова «простор»,
Вовсе они не простые…

Это грусти крахмальный хруст,
Запах предвестий мятный:
Льдом и водой, ясной звездой,
Новой судьбой непонятной….

 

ХХХ

Ты выходишь на улицу затемно -
И встречает тебя снегопад.
Кружевные, как мамины скатерти,
У подъезда березы стоят.

А вокруг улыбается, кружится
Невесомый мохнатый обвал,
Он тебя обнимает по-дружески -
Что так долго, мол, брат, пропадал?

И в морозной предутренней темени,
Провалившись в бездонную тишь,
В зачарованном круге безвременья
Ты бессмертным себя ощутишь…

 

ХХХ

Что ж, так и есть: вне рода и вне племени,
Неясного окраса мотыльки,
Пришли мы в мир посланниками Времени,
В котором равноценны лепестки

Различных вер перед лицом Единого,
Любовью слитых в радостный ковер,
В котором фанатизм завесой дымною
Не застилает верующим взор.

И только так! Все прочее – истерика
В ребяческом, обиженном уме.
Кому – Россия, Сингапур, Америка,
Кому – Земля, летящая во тьме.

Земля, сердцами нашими согретая,
Познанием, любовью и трудом,
С ее морями, нивами, рассветами,
Любым материком – наш общий дом.

Религии, конфессии, градации…
Но воздух и вода – для всех одни.
И все мы тут – одной и той же нации,
С древнейших пор зовущейся людьми.

 

ХХХ

Что там под рыжей глиняною коркой
В союзе водяном и земляном
Становится черемухою горькой
И липовым медовым волокном,

Ждет до поры, сплетаясь и свиваясь
Узорами змеиного клубка,
Чтоб выстрелить однажды в небо завязь
Весеннего, душистого цветка?

Что там лучи глотает жадным зевом
И, поглощая скудное тепло,
Толкает ввысь из тесноты подземной
Тугую плоть ликующих стволов?

Не та ли сила, что ломает льдины,
Не та ли боль, темна и горяча,
Тоскою непонятной, лебединой
Взрывающая сердце по ночам?


ХХХ

Везде нам с тобой удача,
Ремесленникам небесного цеха -
В отверженности звонкого плача
И в звоне одинокого смеха.

Очнемся в беде и в неге
 Могуществом весеннего леса,
Где почки, как строчки, лезут,
Стихи растут, как побеги,

Готовясь к извечной бойне,
Рождаясь из глины рыжей,
Чтоб ненавистью и любовью
Гореть, и проклясть, и выжить…

Вот так мы, обнявшись тесно,
Толпимся в тишине за верандой.
А кто-то удивится - песня?
А кто-то улыбнется - ландыш!

 

Протоколы медитаций

Ключевое слово Зерно
Корни. Корни, как лабиринт души.
Корни – раскрытие зерна.
На солнце расцветает желтый, нежный, светящийся тюльпан.
Тюльпан, как маленькое желтое солнце.
Тюльпан, как чаша, наполненная солнечным светом.
Как легко, спокойно быть тюльпаном. Быть открытым солнцу хотя бы один день. Быть просто тюльпаном и ничего не хотеть, ничего не бояться. Светиться светом солнца. Вбирать его свет и упаковывать в новое зерно. И больше ничего.

Ключевое слово: Кто я?
В коричневом слабо освещенном пространстве я увидел себя как многоцветный сгусток, как галактику в небе. Войти в него не просто. Это замкнутый, плотный, изолированный сгусток света. Но вот он становится податливым – расширяется, размывается. И я вхожу в него. В нем разные пространства. Пространства разного цвета и разной плотности Вот легкое сплашное пространство голубого цвета. Но где-то оно пересекается плотной дугой красного цвета. Эту дугу пересекает другая – зеленого цвета. Это уже не такая плотная дуга – она иногда распается на отдельные брызги. Некоторые разноцветные дуги сцеплены, как звенья цепи. А вдали опять пустое голубое пространство, и где-то в высоте парят серебристо-белые светящиеся крылья.
Я понял: смерть – это разрушение этой сгустковой галактики. Это – освобождение ангела белых крыльев.
Ключевое слово: Поэтическое я.
В небе появилась большая, громадная черная птица. Ее перья были чуть-чуть металлическими и издавали трубные звуки, как орган. Размах ее крыльев занял все небо. Я звал ее – она стала уменьшаться и пошла ко мне. Вот она стала маленькой зеленой птичкой и села на красную розу в саду. Я звал ее – она уменьшилась до почти почки и вошла в меня. И в себе я ощутил острый шип от той розы, наверное, на которой сидела птица. Я надел плащ и вышел из сада в горы. Шел дождь, скользили камни под ногами, и рвали плащ шипы горных лиан. И я шел и шел, а шипы все рвали плащ, и что-то зрело во мне. И возникли во мне пространства – абстрактные, причудливо искривленные, пустые. Потом и это ушло, и осталось ничто.

Ключевое слово Логос
Мир был в дремотной тишине. Как тени, стояли деревья. Мир был в заколдованности тишины.
Прозвучал колокол. На небе вспыхнула голубая звезда. Вспыхнула и упала на Землю. Зазвенела и ожила Земля.
В горах вспыхнул голубой звездой купол храма. Его двери распахнулись. Вышли рыцари. Их латы были из прозрачного светящегося шелка. Светящегося светом голубой звезды. Перед каждым рыцарем ковром развернулись дорожки. Рыцари повернулись, поклонились храму и пошли по своим дорогам. Понесли символы в Мир.
Опять прозвучал колокол. И купол храма взошел на небо, обернувшись голубой звездой Востока.
Рыцари пошли, чтобы умирать и вновь приходить, меняя свои плащи и латы.
Так прозвучала голубая сказка о Логосе.


Ты легкие ритмы находишь вокруг,
Ты ловишь гармонии миг.
А если из тьмы покажется вдруг
Растерзанный Хаоса лик?

Ну, только попробуй, только представь:
В багровом тусклом огне
Скрежещет и воет слепая навь,
Кривляясь в твоем окне.

Нарывами – звезды, предателем - Бог,
 Судьба – кровяной лапшой,
И мечется злой, визгливый клубок,
Который ты звал душой…

Представил, как мгла изнутри ползет?
И вот уже скулы свело,
И чувствуешь, как леденеет рот,
И пялится в щелки зло…

…Теперь, если даже пойму, что – тать,
То в сердце не прокляну.
Так трудно Бога в себе угадать
И так легко – Сатану…

 

ХХХ

Гортань сожжет расплавленный свинец.
Ты солнца огнецветные лучи
С великой страстью воспевал, певец?
Так получи!
Смертельной мукой – вожделенный зной…
Смотри, как издевательски нежны
Больной улыбкой, горькой и хмельной
Распяленные губы Сатаны…

Ты, миннезингер, пел о чистоте?
Теперь зови заоблачных гостей,
Когда палач в веселой простоте
Сдирает плоть до белизны костей.
Так что ж ты не гордишься чистотой?
Ты видишь, как пленительно нежны
Улыбкою коварной и святой
Распяленные губы Сатаны?

А я пою любовь. Страшнее мук
Ты не найдешь, парнокопытный друг!
И потому мне вовсе не страшны
Улыбчивые губы Сатаны…

 

ХХХ

От воплей назойливых модных певиц,
От нудных и злых эволюций рассудка
Скажи мне, как в гордое мужество птиц
Дорогу найти и пройти первопутком -
Туда, к похороненным в сердце пластам,
Забитым крест-накрест не струганным тесом,
Где боль плодоносна и совесть чиста,
И мудрость ответа вмещают вопросы.
Там крыльев размах, словно сон, невесом,
И небо свободно от авиалиний,
Там пишет зима  узелковым письмом
Секреты свои, маскируя под иней…
Ты знаешь, сегодня Введенье во Храм.
Быть может, туда нам дорогою снежной?
Но что-то не верится календарям-
Они составляются спешно и грешно.
И надо ломать ограждающий крест,
Спускаться туннелем к умениям скрытым
И пробовать снова упругость небес
Дрожанием крыльев, давно позабытым…


ХХХ

Жизнь в рублях и запасенных литрах,
Краденом корыте ячменя…
Я смотрю с улыбкою на хитрых,
А они с упреком – на меня.

Ни теплом, ни дружбой не потянет
К бурдюкам сосчитанных монет.
Мы друг другу – инопланетяне.
Я-то знаю, а они-то – нет.

Никогда не сделаться такой же,
Но они – умны и хороши –
Мне желают разума побольше,
Глупую жалея от души…


ХХХ

Спрятались в лед духи воды.
Спать улеглись духи корней.
Веточка к веточке строят сады
Духи-властители царственных дней.

Вместо растерянных мокрых дубов –
(Что там Мадрид, Лиссабон и Версаль!)
Гордые гранды в пышных жабо,
Пена манжет и подвесок хрусталь.

Лес приобрел придворную стать.
Ах, эта строгая светская жизнь:
Ветку не тронь, ствол не погладь,
К теплой коре щекой не прижмись.

Милый волшебник, где же твой свет?
Где твоя мудрость, сказочный лес?
Бального зала холодный паркет,
Да кружевные накидки принцесс…

 

***

Да любая! Колымагою железной,
Дельтапланом над горами, над долами,
Исхудалою медведицей облезлой –
Лишь была бы: повседневными делами,

Вёдром, дождиком, застольем и похмельем,
Светлой тайной нарождающихся почек,
Неожиданною мордочкой веселья
В заведенном распорядке дня и ночи.

То ли день декабрьский душу покарябал,
То ли годы разменяла, как монету,
Почему-то повторяю: «Лишь была бы…»
Ведь когда-нибудь спохватишься – а нету.
 

Прикрою кудри черной шляпою,
Почищу дуло револьвера.
Не пристрелю, так оцарапаю.
К барьеру, милый мой, к барьеру!

Вчера ты глазки строил кому,
Ну, прямо глазами ел?
Смешно самому? А я не пойму!
Ну, где тут, скажи, прицел?

Суп, говоришь, недосолила я?
Ну, что за хамские манеры!
Давно ль была любимой, милою?
К барьеру, милый мой, к барьеру!

А ну, становись, любимая цель!
Обида еще свежа.
В такую метель – пора на дуэль.
Куда, говоришь, нажать?

Стираю, шью, жаркое стряпаю,
И даже вешаю портьеры.
Не попаду, так поцарапаю!
К барьеру, милый мой, к барьеру!

Соринка в глазу мешает, слепя.
Смешной получился тир:
Стреляла в тебя, попала в себя.
Воистину тесен мир…

 

ХХХ

От трех королей у надмирных врат,
В морозной лазури востока,
Три радуги, словно три знака, горят
Надменно, светло и жестоко.

А первая радуга

 

ХХХ

А годы-то - паводком,
А память-то – заводью.
Любила без навыка,
Не думая загодя,
Ни с кем не советуясь –
Ни с тетей, ни с мамою.
Но было-то светлое.
И самое-самое…


ХХХ


То ли ангелами-юнцами
Звезды приколоты
К небу звонкими бубенцами
Белого золота,

То ли ты раздаешь гостинцы,
Зимняя ноченька,
Даром Маленького принца
Грустному летчику?

Смех серебряный в сны прольется
Темному городу.
Отзовутся во тьме колодцы
Пением воротов.

Пробормочешь ты мрачно: «Ой ли!
Холодно, грустно же…»
Слепы очи. Только любовью
Светятся пустоши.


ХХХ

Дороги и бездорожье,
Мелькание лет и зим.
Жемчужной слезою Божьей
Над алчущей Тьмой висим.

 Светящейся теплой каплей
Мы падаем сквозь века
На Божью ладонь. А так ли
Надежна его рука?

Мы скорость и тяжесть множим.
И только наша вина,
Что жизнь, как слезинка Божья,
До горечи солона…

 

ХХХ


Не сестра, не мать и не жена.
Темная звезда горит во лбу.
Чашею морозного вина
Небо опрокинулось в судьбу.

За собою повела в снега,
Доверительно сказала «Мы…» -
Белый сон из детства, Синильга,
Ледяная женственность зимы.

В танце между небом и землей
За собой вела колдунья в даль,
Где горела в небесах змеей
Андромеды снежная спираль.

Но не для меня метельный вальс.
В десяти шагах - мой младший брат:
Увязался, да в снегах увяз,
Горько плачет и зовет назад.

Что же ты качаешь головой,
В горьком легкомыслии виня?
Мне к братишке надо, он живой,
Пропадет в сугробе без меня.

Замолчал серебряный скрипач,
Песню ветра больше не понять…
… Ну, пойдем домой, малыш, не плачь.
Вечность мы не выбрали опять.

 

ХХХ

Этот милый волшебник тебя не обманет
На вопросы твои даст не лживый ответ.
Из пустого кармана улыбку достанет,
А в порожнем кармане отыщет рассвет.

Вот он входит в квартиру, смешной, несолидный,
Как Сивилла, всезнающ, по-детски вихраст.
Словно кролика, вынет судьбу  из цилиндра
И кольцом серпантина тебе передаст.

Дождь веселых догадок, открытий нежданных,
Ярость Солнца, холодное пламя Луны -
Все найдется в волшебных бездонных карманах
Одинокого часа твоей тишины.

 

ХХХ

Новый год. Меня трясет от злости.
Зубы сжаты. Слезы в три ручья.
Куклу с елки подарили гостье.
А она – моя! Моя. Моя…

Я рыдаю, топаю ногами,
И веселый затихает гам.
Все возьми: мартышку, попугая…
А свою принцессу не отдам!

Вырвала! Слезами и отвагой.
И, набычась, села в уголке.
А принцесса мятою бумагой
Расползалась в стиснутой руке….

 

ХХХ


Что за ветром занесло меня сюда,
В этот мир? Такое только с перепоя!
Это надо же, текучая вода
Рассыпается серебряной крупою!

Это надо же, как съежились дома,
Крошки жара сберегая, как святыню!
Здесь владычествует якобы - Зима,
Энтропии сумасшедшая богиня…

Вон идут аборигены из клетей,
Все, как звери, меховые, шерстяные,
Ой, смотри, колдунье жертвуют детей,
Отправляя их на горки ледяные!

Исполать тебе, колдунья, исполать!
Ой, да что же, даже руки не согрею…
Я к тебе на миг – удачи пожелать…
И обратно, в преисподнюю скорее!


ХХХ

В единстве вольном лирики и прозы
Воспринимаю Сущего черты…
Как долго ты, упрямая береза,
Удерживала мертвые листы!

А нынче утром в серебристых бликах
Красуешься, как юная заря,
Оранжевым смятеньем сердолика
Горишь в янтарном  свете фонаря.

И мне давно пора учиться, видно,
Не рваться вслед упавшему листу,
Свои разлуки, горе и обиды
Преображать в такую красоту,

Чтоб сердце заходилось от восторга,
Чтоб возрождалось, песнею звеня.
А мертвые листы - оплакать горько
И – новым удобрением корням.

 

ХХХ

А ветер упруго ударился в стекла
И дальше понесся над зимней страной.
Хоть с теплого Юга, но вовсе не теплый.
Холодный. Еще холодней. Ледяной.

А я-то - горячая, я-то - живая,
Как ясное пламя, смеюсь и пою,
Но в изморось песня моя остывает,
Вливаясь в промерзшую душу твою.

Двумя полюсами смеемся и плачем:
Не жарко тебе и не холодно мне:
Дыханье твое принимаю горячим –
Согрелось, покуда летело в огне…

 

ХХХ


Царь стар и глуп,
Богатей скуп,
Придворный боярин
Зол и коварен…
А кто над царством развеет мрак?
Кто на Кощея пойдет войной?
Наверное, снова Иван-дурак,
С рожденья на совесть свою больной…
А если он сгинет за синей горой,
В дыханье дракона сгорит дотла,
Страна говорит: «Спасибо, герой!
Да будет память твоя светла…»

Ну, что ты горько молчишь, страна?
И ветер над вечным огнем притих…
Ведь это только твоя вина
В безвременной смерти мальчишек твоих…

 

ХХХ

Цветеньем сад вишневый замело,
Луга весенним золотом одеты.
Как бережно, не щедро льет тепло
В ладони листьев молодое лето…

Неспешно, шаг за шагом, день за днем
Оно идет, земли едва касаясь,
Чтоб сохранить, не опалив огнем,
Меж лепестков младенческую завязь.

А на земле утихла суета,
Страсть улеглась, закончились раздоры.
Глубокий выдох, легкость, пустота,
Небесный свет в серебряных озерах…

Так лето начинает свой полет


ХХХ

Что за праздничные мысли!!!
Как Алисе, мне «все страньше».
Мы сегодня не зависим
От того, что было раньше.

Стала красно-бело-синей
С новым гимном «Муси-пуси»
Независимость России
От Литвы и Беларуси,

От Молдовы, Украины,
От хребтов Кавказских мощных;
От культуры с медициной
Не зависим, это точно…

И пока витает в высях
В Думе «депутат в законе»,
Скоро будем не зависеть
От Башкирии и Коми…


ХХХ

Не разумом – костным мозгом да венами,
Таинственно и непреложно
Мы выбираем себе Вселенную
Из мириада возможных.

Кому – богатство, кому религию,
Кому – волшебное слово.
А мне – бузинный свисток Уленшпигеля,
Бродяги и птицелова.

Деревья и небо – с утра до вечера,
И память огня и крепа.
Ведь, как у него, и терять-то нечего,
Кроме песни и пепла…


ХХХ

Свинья не съест и Бог не выдаст,
Но так бывает на веку:
Не боль, не голод  - злая сытость
Загонит в черную тоску.

Не любо петь и жить не любо,
Свинец на сердце и в костях,
От горечи сжимаешь зубы,
Да так, что челюсти хрустят,

Любовь не жжет, не греет братство,
Печаль невнятна и остра,
И ты отдашь свое богатство
За пламя прежнего костра,

Чтоб кубок шел по кругу, пенясь,
Чтоб выжал слезы едкий дым,
Чтобы сгореть, как птица Феникс,
И возродиться молодым…

ХХХ

В распахнутом сознании дождей,
Летящих с поднебесья к серым лужам,
Хитиновые панцири людей –
Как раковины с каплями жемчужин.
Мерцает свет, привычный и родной,
И наши лица кажутся моложе,
Когда волшебный глянец водяной
Ласкает, нежит, освежает кожу.


Цветам и травам незнаком полет.
Для них дожди – лианы с тонким стеблем,
Растущие совсем наоборот,
Корнями в небо, лепестками в землю.
А мы для трав – бродячий лес живой,
Движениями торопящий время,
Безлиственный, чужой, бескорневой,
Но в почву уходящий, словно семя…

Вот так порой откроется на миг
Недоумение травы и влаги,
Забытый удивительный язык,
Неведомый исписанной бумаге,
И вдруг поймешь – себя изобретя,
И затвердив, что дважды два - четыре,
Мы все же с точки зрения дождя
Безмерно одиноки в этом мире.


ХХХ

А в этой сказке не было тебя:
Орлы да гуси, вОроны да крысы…
Там Божий сад скукожился и высох,
Первоначальный замысел губя,
Там не было последнего витка,
Когда непредсказуемо и странно
Сбивает с толку и ломает планы
Отчаянно-крылатая тоска.

(На то и осень, на то и весна,
На то и кудесница-вьюга –
Прекрасна страна,
Где муж и жена
По сказке находят друг друга…)

Сказители бревенчатой избы,
Властители преданий и обрядов
Когда-то твердо знали, что им надо,
Сплетая нить легенды и судьбы.
Звенели гусли, плакала свирель,
Плескались белы лебеди над крышей,
Ты понял сказку и в дорогу вышел
К Единственной - за тридевять земель.

(Семь пар железных сапог износи,
От смерти, из плена, из ада
Девчонку спаси,
С собой унеси
И к сердцу прижми усладу)

За тридевять земель своей души,
И слепоты, и злобных наговоров, -
Узнай любовь, смети с дороги горы
И собственную глупость сокруши


Улыбка

Пал Петрович Кобушко встретил меня в аллее на очередной прогулке с собаками (Сигма носилась по окрестным кустам, Тимка, как всегда, слонялся у второго подъезда соседнего дома, в тщетной надежде встретить болонку Кнопку).  Пал Петрович – твердое лицо, приветливая хитроватая улыбка, холодные глаза бывшего профсоюзного деятеля – в этот раз был сам не свой.
-    Ты ведь Сигму на рынке нашла? - спросил он меня без предисловий, - даже без обычного: «Здравствуй, как дела?»…
-    Ну, - выжидательно подтвердила я.
-    И как? – потребовал уточнений Пал Петрович.
Я – в который раз! – конспективно пересказала историю брошенной или потерянной немецкой овчарки, которая ходила по маленькому рыночку возле бывшего военного городка и выбрала меня – администратора этого самого рынка. Наверное, за авторитет и наличие собственного крытого помещения. Я бы на ее месте тоже апеллировала к начальству .  Сигма так и поступила  – она целый день караулила администраторский вагончик, сопровождала меня в рейдах по торговым рядам, а когда я отправилась домой, прыгнула  в маршрутку и далее следовала за мной, не отставая, до самых дверей квартиры… Так вот и стали жить вместе –  я, маленький двортерьер Тимка и Сигма – обличьем вылитая «комиссар Рекс», только женского пола.
-    А потом? – Пал Петрович слушал мое повествование с неподдельным интересом.
-    Улыбаться она стала только через полгода, - откровенно сообщила я,  вспоминая  потерянные карие глаза Сигмы, и как она с сумасшедшей надеждой поначалу бросалась к каждой маршрутке, когда мы приходили на автобусную остановку…. – А что случилось?
-    Понимаешь, копаюсь в огороде на участке,  он у меня почти у дороги… Вдруг останавливается жигуленок с московскими номерами. Выходят парень и девушка, выводят собачку – ну этого, знаешь, как у Коротковых…
-    Пекинес, - улыбнулась я. – песик китайских императоров.
-    Наверное, - нетерпеливо кивнул Кобушко и по-братски зацапал мою руку чуть повыше кисти. - Ты слушай дальше!  Вышли, значит, собачку привязали к огородной ограде, а потом сели в своего жигуля и уехали!
Тут уже я охнула. Бросить собаку, СВОЮ собаку, члена семьи – это и так у меня в голове никогда не укладывалось. Ну, ладно, завели большого пса – квартира тесна, прокормить трудно, можно как-то понять. А такого-то – отважного, преданного красавца с гордой львиной гривой, и размером чуть побольше кота… Сволочи!
Я так и сказала Пал  Петровичу, переведя дух:
-    Сволочи! …А  дальше?
-    Так он меня к себе не подпускает! Хозяев ждет… Ну, я к нему еще завтра приду. И послезавтра.
       Через неделю снова встретившись с Кобушкой, я сразу усмотрела на его физиономии нескрываемое торжество.
-    Приручил! Но какой гордый! На второй день только соизволил поесть. На третий к себе подпустил. А вчера домой со мной, наконец, пошел!!!
-    Еще будет тосковать, - чуть чуть охладила я Пал Петровичево ликование. – Предательство человеку-то пережить трудно, а уж собаке…
Прошло полгода.  Так получилось, что с Кобушко во время вечерних прогулок мы не встречались – то ли в разное время гуляли, то ли по разным дорожкам. А вчера встретились. Он вел на поводке ухоженного, полного царственного достоинства песика. Я сказала Сигме: «Рядом!» и придержала ее за ошейник. Потом посмотрела на Пал Петровича и улыбнулась. Он улыбался мне в ответ.
Особенная это была улыбка.
Самая, наверное, прекрасная на свете.
Улыбка торжества человеческой справедливости…

 

ХХХ

Крошечного зародыша медленный разворот:
Клетка, цепочка клеток, тонкое волокно…
Знает ли белая роза о том, что она цветет?
Знает ли наше тело о том, какое оно?

Разве плывя в потоке, осознаёшь поток?
Разве припомнишь мягкость детской своей руки?
Знает ли белая роза, утром раскрыв цветок,
Как ароматны эти нежные лепестки?

Ну, так откуда рвется непроходящий бунт,
Внутренних диалогов разноголосый гам?
Может быть, режет Вечность время в лапшу секунд,
Знанием биоритмов передавая нам?

Чудится мне порою – ласковый шар земной
Нами насквозь пронизан, словно дырками – сыр,
Нашей вечною сутью, древней, довременнОй,
Жадно и удивленно осознающей мир…

 

ХХХ

Июньской листвы изумрудная масса
Спросонья купается в свежести росной.
Мельчайшие капли эфирного масла
Сверкают, как искры, над юною розой.

А рядом свистят переливчато птицы,
И мне разговор их веселый понятен.
Одна говорит: «Это запах искрится!»
Другая в ответ: «Это свет ароматен…»

 

ХХХ

Домовые, луговые и древесные,
Серокрылые, живые, неизвестные –
В синих сумерках толпятся.
Снятся?
Может быть и снятся –
Дымовые, теневые, бестелесные…

Появляются из призрачного морока,
Прилетают из заоблачного города.
Деловито и серьезно
Ловит кошка лапкой воздух -
Или чью-то раскудрявленную бороду?

Бархатистое к щеке прикосновение –
Чьи-то губы? Или ветра дуновение?
… Только тени заплясали
В поле между полюсами,
Между прожитым и будущим мгновением…

 

ХХХ

А покуда мы вброд и вплавь,
А покуда секунды – всклень,
Сны просвечивают сквозь явь,
Как созвездия в белый день.

Сны ложатся на мир канвой,
Сны выстраивают лабиринт,
Словно к телу-дичку привой
От бессмертия Гесперид.

В темном омуте – древний меч,
Ключ к неслышимым голосам…
… Погружаешься в сон, как в речь,
И становишься речью сам…

 

ХХХ

Безнаказанно вьется судьбы верея
Вечно юной спиралью товара и денег.
Бог карает лишь тех, для кого он – судья
И потворствует тем, для кого он – подельник.

Ну, кого он, всесильный, возьмет за рукав
За распущенность, кражу, разбой и безделье?
Сам не сеет, не жнет, вороват и лукав,
Шлюх жалеет и грозен во храме с похмелья…

Только ты в беззащитной своей простоте
Выбрал пО сердцу Бога – другого разлива,
Кто ходил по воде, кто висел на кресте
И друзей оживлял, ухмыляясь счастливо.

Выбрал по сердцу Бога – который гоним,
Без крылатой охраны с грозой и мечами,
И творишь чудеса за компанию с Ним,
Только гвозди в ладони в ответ получая…

 


Заповеди женщины

Убей свою вялость, фасон укради,
Не слушай отцовские бредни.
В 17 и в 70 – все впереди
Для женщины, то есть для ведьмы.

Плыви на высоких своих каблуках,
Легко улыбаясь невежам.
Движением брови буди в мужиках
Тоску о прекрасном и нежном.

Кто скажет: «Колдунья!», кто выплюнет «Б…ь!» -
Ну, злобствует, что тут такого?
Ты – женщина. Значит тебе – оживлять
Расчисленность мира мужского.

Тебе золотистым кружить лепестком
В медовом играющем ветре,
Тебе толковать неземным языком
Загадки земных геометрий.

Твоя никогда не проходит пора.
Пускай берегутся мужчины.
И главное, голову выше, сестра,
На шее скрывая морщины…

 

ХХХ

Поднебесной водой побежден,
Грозовыми громами напуган,
Пахнет сыростью Третьего круга
Этот город под серым дождем.

И опять на обочине дня
Я в упрямстве отчаянно-глупом
Строю ласковый Солнечный Купол
Тем, кто сходит с ума без огня.

Светлый купол на десять минут
Над тобой перекроет осадки.
А потом разобьют из рогатки
Или темною злобой взорвут…

Небесами на казнь осужден,
Вновь отвергнув рассвет в ослепленьи,
Пахнет плесенью, затхлостью, тленьем
Этот город под серым дождем.

 

ХХХ

Мы – сумчатые. Где там кенгуру
С их ношею привычною, извечной…
Помада с пудрой – в дамской поутру.
Отчет – в хозяйственной. Любовь и боль – в сердечной.

Домой – отчет, буханку и батон,
По случаю прикупленные рюмки,
И курицу, и пачку макарон.
Усталость, боль, любовь – в сердечной сумке.

Как хочется, чтоб ты меня встречал,
С улыбкой и с букетиком настурций,
Снимая тяжесть с левого плеча…
…Я выдержу, но знаешь, сумки рвутся.


ХХХ

Тучи столпились, обряд грозовой верша.
Нынче над нами их временный храм и база.
Сердце болит, словно тянет за нить душа,
Шарик, наполненный гелием, легким газом.

Маленький мой воитель веса пера,
Неугомонный творец неземной породы,
Ну, и куда ты, душа, собралась с утра?
Видишь, у нас нелетная нынче погода…

Мало ли что другие шары летят!
Да и у них, наверно, не все в порядке:
Самый большой и красивый аэростат
Благополучно свалился на чьи-то грядки…

Ты посмотри на атлас погодных карт,
Поговори с Бореем, со светлым Фебом…
… Тонкая нитка дергает за миокард,
Шарик, наполненный гелием, рвется в небо…

ХХХ

На поле битвы, на левом фланге
Пьют самогонку из четвертинки
Лишенный памяти падший ангел
И зверь, утративший все инстинкты.

Один – изысканный, нежный, томный…
Другой – взъерошенный, злой и рыжий.
Один пытается небо вспомнить,
Другой пытается просто выжить.

На правом фланге того же поля
Чифирь глотают, жуют таблетки
Весенний ветер, лишенный воли,
И старый узник, лишенный клетки.

Один  безумен в своем бессилье,
Другой – от воли нежданной - кроткий.
Один отращивает крылья,
Другой себе мастерит решетки.

А в самом центре на поле боя
Под звукопадом небесных музык,
Пою, как ангел и зверем вою,
Я – скорбный ветер и вольный узник,

Я – разноцветный букет мозаик,
Мне счастье – даром, и горе – даром…
Я снова небо крылом взрезаю
И опьяняюсь его нектаром.

 

ХХХ

В поход за красою девичьей
На край обжитой земли
Сначала ходили царевичи,
Потом дураки пошли.

А ныне – красотку вынянчил –
И тут же утащат в плен.
Не ленятся, чай, Горынычи
Злодейски красть королевн…

И в царстве Кощея за весями
В темницах  полно принцесс.
           Герои – да вот же, есть кому!…
…Но времени – позарез.

Тоскливо на сердце, больно и
Мечтается о любви,
Но битвы зовут пейнтбольные
И триллер по RenTV…

Чего уж кидаться в крайности?
И ворог, наверно лют…
… С Горынычевой пра-правнучкой
Спасителя в ЗАГС ведут…

Конечно, змея, не павушка,
Но ведает в жизни толк…
Опять в холодке за камушком
Уснул безработный волк…

 

ХХХ

Динь-дили-дон – это сон наяву,
Вкус сумасшедшинки, крыша со сдвигом.
Умным, логичным, расчетливым – фигу!
Я не по Вашим заветам живу…

Жизнь убывает, как ниток моток.
Динь-дили-дон-дили – тенькают спицы,
Можно заплакать, озлиться и спиться,
Если с ума не сойти зачуток.

Вяжут разумники жизнь по уму -
Ровно ложится петля долевая.
«Динь-дили-дон», - про себя напевая,
С темной изнанки я нитку возьму…

Да и кому твой узор оценить,
Точность рядов и канву соответствий?
Может быть, все же важнее, как в детстве –
Не полотно, а бегущая нить.

Динь-дили-дон – мой веселый пароль
Через преграды дверных перепонок.
С легкою ниткой играет котенок:
Сам себе подданный, шут и король…

 

ХХХ

Он дорвался до власти. Ребята, держись!
Он всех нас приведет в соответствие,
Максимально испортив всеобщую жизнь
Минимально возможными средствами.

Знает умный начальник, что где разрешать,
А иначе не жизнь, а мучение.
Пишут правила, дабы порой нарушать,
В каждом правиле есть исключения…

А неумный начальник – он тверд, как корунд
И водитель ему подчиняется.
Если дед опоздает на десять секунд,
Значит, деду до вечера маяться.

У такого  начальника очи горят
И летают помощники рьяные.
Он маршрутки по ниточке выстроил в ряд –
Как солдаты стоят оловянные.

Но к работе своей подошел как-нибудь:
До сих пор не составил приказа,
Отводящего место, где людям чихнуть
Или пёр…, то есть выпустить газы.

Спит и видит начальник, что он – властелин.
А вокруг – все согласно бумаге.
Нет уж, наш дорогой, ты живи там один,
В том раю, что похож на концлагерь…

____________________________


СТИХИ О БОГЕ


ХХХ

Два отклика у Сущего всего-то:
Один и ноль, улыбка и оскал.
Так отчего простая ткань природы
Дрожит, дробится в тысяче зеркал?

Лишь Да и Нет – с рождения до тризны,
Лишь Свет и Тьма, не хочешь, не бери…
Но белый цвет, пройдя сквозь грани призмы,
Сияет многоцветием зари.

«Подумаешь! – ответит мне ученый. –
Придумала банальность и трюизм!»

А кто мне скажет, как дробится черный?
Не создано пока подобных призм…

Не оттого, что белый свет мне тесен,
(Хотя односторонний мир – тюрьма)
А просто по закону равновесья
Должна сиять цветами спектра Тьма.

Быть может, открывателям в награду
Другою гранью обернется век.
Ведь, если вспомнить, многоцветье радуг
Отнюдь не сразу видел человек…

ХХХ

Хорошо быть стеклышком цветным,
Леденцом малиновым прозрачным,
Чтобы день, невзрачный, неудачный,
Полыхнул соцветьем расписным.

Хорошо быть золотым стеклом,
На просвет – как долька мандарина,
Твердый многогранник декабриный
Нежным обволакивать теплом.

Ну, давай, печальный мой стажер,
Ты попробуй, это же не трудно:
Хочешь, стану линзой изумрудной,
Ну а ты – веселым витражом?

Расцветим поля и небосвод.
Видишь? Нет, как нет печали блёклой.
Смотрит Бог на мир сквозь наши стекла
И себя с улыбкой узнаёт…

 

ХХХ

Слушаю осени тихую флейту
И никогда не наслушаюсь вдосталь.
Светится яблоко спелостью лета,
Соединяя землю и космос.

Вновь перед тайной робеет зазнайка,
Снова становится сложным – простое.
Выскоблил ветер, как в кухне хозяйка,
Синее, белое и золотое.

К чистому празднику первого снега,
От восхищенного Бога – Мадонне,
Соединяя землю и небо,
Яблоко светится на ладони.

 

Мой апокалипсис
 

Снилось мне: обрушивался мир,
Просто таял, начиная с неба,
И клочки оранжевого снега
Вниз летели при слияньи дыр.

Оставались только островки
Бирюзы и темной-серой почвы.
Шла армада небывалой ночи -
Многоточьем. И концом строки.

В бездну тьмы проваливался храм,
Кто-то приказал: «Детей спасайте!»
И Мадонна Рафаэля Санти
Безмятежно улыбнулась нам…

За собой толпу вели волхвы,
К той вершине – Центру Мирозданья.
Облетало, рушилось сознанье,
Как лавина умершей листвы…

Позади разваливался Дом –
За границей зыбкою, нечеткой…
Мы шагали, детские ручонки
Согревая лаской и теплом.

Двигались, одолевая страх,
С каждым шагом обретая веру…

… День за днем бреду к вершине Меру
С будущностью мира на руках.

 

Сон о бессмертии

«Зато бессмертие»,- изрек.
И взял ребенка.
И в сердце маленький зверек
Заплакал тонко.

И не вернется никогда
Живой комочек,
Глазенок серых теплота
И смуглость щечек.

В холодной хрупкой тишине
Над белым полем
Я – с Вечностью наедине.
И с вечной болью.

 

ХХХ

Плоть слова – дрожание воздуха в связках,
И дальше – по методу древней науки -
К зубам и губам прикасаясь с опаской,
Язык модулирует нужные звуки.

А было-то как – тяжело, непривычно,
Плюясь и хрипя, и скрипя бестолково,
Уродцем непризнанным, косноязычным
Рождала гортань наше Первое Слово.

Волною, ступенью, взлетающим гребнем
Над рыком звериным, над музыкой птичьей –
Каким оно было когда-то волшебным,
Насколько обыденным кажется нынче…

И все же к душе твоей, злой, опаленной
Из дольнего мира нет хода иного -
Под высверком молнии в море соленом,
Как жизнь, создавать это вечное Слово.

 

ХХХ

Густеет стеклянистая вода.
Весь мир – колодец, ледяной и влажный.
Душа озябла. И совсем неважно,
Что там, на самом дне, горит звезда,

И не одна. Мерцающий узор
В оправу твердо взятый берегами,
Блестит во мгле на тусклой амальгаме
Колодезных немеркнущих озер.

Еще одною тайною земной
Судьба сегодня сделалась богаче.
Уйми озноб. Сними завесу плача
И загляни в колодец ледяной.


ХХХ

Отрезанный ломоть опять мозжит,
Фантомной болью душу бередя.
Ну, кто предвидел, как тоскливо жить
Без этого проклятого ломтя…

Пустое сердце мучишь ты, Господь,
Напоминая в снеговой тиши,
Что я, как все – отрезанный ломоть
От мировой тоскующей Души…


ХХХ

Господень жребий в миру великом
Не понят нами, затем и страшен.
Затем он сердце тревожит криком
В пустынной доле дороги нашей.

Затем ложится полоской млечной
В пустом и темном высоком небе,
Неизреченный, слепой и вечный
Господень жребий.

 

ХХХ

Это было до прорыва блокады.
Умирали сотнями. Падали лицами вниз, таща на саночках воду.
Но выходили под парусом яхтсмены Ленинграда
На зимнюю Ладогу тысяча девятьсот сорок второго года.
С пулеметом. Из тьмы, словно снежный призрак,
Под прицел орудий тупоносого мессершмидта.
Ни хрена, ребята, подумаешь, парус обгрызли!
Это вам буер, а не какое-нибудь корыто!
Это снежный крылатый корабль, плюющийся смертью,
В сверхвозможном своем, одержимом своем вдохновении.
На короткую очередь, словно на огненный вертел,
Аккуратно надеты троих автоматчиков тени.
Вновь вираж. Как живой, вырывается румпель.
Э, да тут их полно! Ну, держись! Не заело бы ленту…
…Мать сказала вчера, что профессор от голода умер.
Утром.  Прямо у лабораторного стенда.
…Снова в ночь, словно призрак. Сигналы далекой тревоги
И ракеты, повисшие в небе морозном свечами.
Ну, а там, за спиною, на темной ледовой дороге
Бьется пульс Ленинграда – полуторок тихим урчаньем.


ХХХ

Впотьмах и врасплох - настигает, застигнет,
Сновиденным мороком прянет в лицо,
Из омута вынырнет, с дерева прыгнет,
В обратную сторону гнутое выгнет,
Легко разрывая заклятий кольцо.

Не все ж только страннику - чуждым и странным…
Победа - бедна и облыжна вина,
Потери - терпимы, душа - невозбранна.
Для жизни и смерти, досель безымянных,
Ищу имена.


ХХХ

Если свет - агония огня,
Если мысль могуча и нетленна,
Значит, тьма, волнуя и маня, -
Тайное вместилище Вселенной.

Вот из этой тьмы, смеясь, скорбя,
Уходя в седой туман печали,
Мы опять воссоздаем себя -
Звездами и звонкими ключами.


Возрожденье. Родники. Ключи.
Водопад, свергающийся с кручи…
И не зря сливаются лучи
В том, что мы легко назвали "случай"…

ХХХ


К Рождеству снегами саван выстелен
Свежим, отбеленным полотном.
Ближе к Богу - истиннее истина
И чернее ворон за окном.

Ближе к Богу - из рассвета вынули
Разноцветной радуги пожар,
Позабыв, что трели соловьиные
По-вороньи означают: "Кар-р-р!"

Черным пеплом в белый день развеяны
Тени тел, виновных без вины.
Чем острей и чище Откровение,
Тем страшнее козни Сатаны.

Потому не сдамся, не поверю я,
Несмотря на свечи и елей.
Возвращаюсь к омуту и к дереву -
Возле них привольней и теплей.

 

ХХХ

Открытия приходят налегке,
С собою приводя в рассудок сонный
Пьеро с татуировкой на щеке
И Арлекина в дамских панталонах.

Смешные флорентийские дары,
Пугающие дерзкие кометы,
А может - сопредельные миры
Непонятых вопросов и ответов?

И жизнь опять выходит за края
Комедией, прозрением, скандалом -
Невнятным языком ночного Я
В мозаике дневного карнавала…


ХХХ

Я знаю звездное небо
Лучше, чем собственную темную душу.
Хотя что я знаю о звездах?
Название, светимость, класс,
Имена созвездий.
Но вчера там, где пылают Стожары,
Я увидела не шесть ярких точек -
Для нормального зрения,
Не семь или восемь - для орлиного,
А пульсирующий клубок снежных искр,
Так похожий
На мое живое сердце…


Утро


1

Поутру воскресаю смелей и моложе,
Нераскрытую тайну на сердце тая,
В молоко тишины - оживающей кожей
И молчанием тела - на грань бытия.

Воскресаю. Огонь высекаю кресалом,
Освещаю соседний загадочный мир.
…Три-четыре безмолвные ноты вписала
Вышивальным крестом в разноцветный клавир…

2

- Наломаю прутиков - солнечных лучей.
Сколько можно впитывать эту темноту!
Выскребу и выброшу мусор всех ночей,
 Золотистым веником душу подмету.

-    Из лучей, голубушка, не связать пучок,
Высоко над рощею солнышко встает…
-    Ну так что ж? По площади ходит дурачок,
Волшебство кунжутное в связках продает.

-    Золотые прутики ты не там взяла,
Пусть кунжут на родине и зовут Сезам.
Зернышко - не солнышко, веник - не метла,
Слабые противники горю да слезам…

 

ХХХ

Седые рощи от зимы устали
И замерли, как будто на века,
В узорных завитках дамасской стали
На ледяной поверхности клинка.


ХХХ

А у князя Всеслава ни богатства, ни славы,
О могучей дружине не разносится слух,
Только когти да зубы, да звериная шуба,
Да горячее сердце и охотничий нюх.

Ах ты, князюшка-княже, светло-серая шерстка,
Что же ты не наденешь свой парчовый наряд?
Ты ступаешь упруго, смотришь прямо и жестко.
Да недобрые сказки про тебя говорят…

Посмотри, как другие речи плавные строят,
Поиграют очами, да укажут перстом,
Милосердною лаской душу темною скроют,
Сыновьями Перуна восходя на престол.

Бьют земные поклоны деревянным святыням,
Жен берут из-за моря - королевских кровей,
Возлегают на ложе к белотелым княгиням,
Чтоб зачать вот таких же владык-сыновей.

А у князя Всеслава нет жены величавой…
Лунной ночью я песню для тебя пропою,
Чтоб остался ты, княже, сыном вольной дубравы,
Мужем гордой волчицы в заповедном краю.

И не надо нам, княже, их сокровищ несметных,
Ни каменьев, ни злата, ни власти большой.
Что нам  эти богатства? Мы с тобою  бессмертны,
Мы с тобою едины летящей душой.


ХХХ

Эта древняя память земная,
До - библейской Господней забавы,
До-древесная, до-травяная,
Память камня и брызжущей лавы.

Эта давняя тайна природы
За спиной поднимается гребнем,
Рассыпаясь рудой и породой,
Самородками, галькой и щебнем.

Зашифрована в символах танца,
Воплощения ждет, словно семя,
В двух шагах от фантома «Пространство»,
В двух секундах от конуса «Время».

Что мы ищем в лазоревом небе,
Если нет нашей мысли бездонней?
… Мне приснился пылающий гребень
И холодный топаз на ладони…


ХХХ

От Господнего светлого лика
К теплой тайне узорчатой тени
За тобою бреду - Эвридикой
По звенящим прозрачным ступеням.

К солнцу - или от ясного солнца?
К небу - или в глубокую яму,
Где рельефней становится бронза,
Тяжелей и безжалостней мрамор,

В эту магию света косого,
Где холмы вырастают в нагорья,
Где вчерашний рассвет невесомый
Так подробен любовью и болью?…

… Память вскинется яростным криком,
Захлестнет, обжигая, смятенье…
Посмотревшей назад  Эвридикой
Соскользну со звенящих ступеней.

ХХХ

День опутан солнечными нитями,
Сказочен, растерян и влюблен.
Мириады бубенцов невидимых -
Только тронь - рассыплют перезвон.

Серебра-то сколько понавешали,
Дивных колокольчиков не счесть!
Говорят: "Сегодня Благовещенье,
Это с неба радостная весть".

Ну, ей-богу, не живу обрядами,
В православных праздниках - как пень.
Отчего ж меня томит и радует
Каждый год один и тот же день?

Солнце. Снег. И всякий раз мне кажется
В торжестве серебряных огней:
Этот звонкий зов с небесных пажитей
Наших знаний шире и древней.

Вот стою, неверящая, грешная,
Слышу звон, не знаю, что со мной.
Каждый год на свете Благовещенье,
Новая ступенька в мир иной…


ХХХ

Как в палящей пустыне родник
(Серебристая музыка, лейся!) -
Соловьенок, сынок, ученик,
Одержимый любовью библейской.

Обмирает и рушится зал
В полнозвучных твоих обертонах.
Что ты взял у меня, что ты взял,
Чтобы ТАК отдавать, соловьенок?

Разве ТАК говорю и пою,
Я, всей плотью своею - земная,
Беззащитную душу твою
На скрипичном ключе распиная?

Ты на сцене стоишь, одинок -
Не отдаст никому эта сила.
Ученик, соловьенок, сынок,
Разве этому я научила?

Ледяной, одинокий простор -
В колокольчиках детского смеха…
Мне ль не знать, как бросают в костер
Самоварные блески успеха…

Мне ль не ведать касанья огня,
И тоску пустоты опаленной.
День придет - ты простишь ли меня,
За науку простишь, соловьенок?


ХХХ

Такая нынче у нас погода,
Весенне-зимнее ассорти:
Дуэт ехиднейшего Фагота
И светлого ангела во плоти.

Кто нежно весел, кто зол и буен,
Кто выбрал ризу, а кто костюм…
Веселый ангел колотит в бубен,
Фагот выводит смычком ноктюрн…

Аплодисменты вскипают бурно:
Шлеп пятой точкой на скользкий мост!
… Дуэт ехиднейшего ноктюрна
И рок-н-ролла лукавых звезд…

"… Они возьмут твое сердце
И серебра начеканят"
Ф.Г. Лорка "Романс о луне, луне"

Из наших сердец, безутешных, влюбленных,
Из наших безумных ночей и рассветов
Потом начеканят гиней и дублонов
И пустят по свету расхожей монетой.

(Они возьмут мое сердце, милый.
Они возьмут твое сердце тоже.
И все, что так невесомо было,
Вдруг полновесною станет ложью…)

А мы за монетами - по континентам,
По островам, к рыбакам на льдину -
Упорным пассатом, Гольфстримовой лентой,
Чтоб наши сердца собрать воедино.

(Они вернули бы, да не смогут.
А мы с тобою и сами знали:
Веселье Богово - только Богу,
Монеты - кесарю и меняле…)

Земное - станет земными костями,
Цветок и лист - ароматом специй,
Любовь - на Голгофе крестом с гвоздями.
Ты знаешь, они возьмут мое сердце…


ХХХ

Расправил ветви веселый клен,
Сползает снег с потемневших плит.
Душа звенела зимой хрусталем,
Теперь, оттаивая, болит.

Цикутой для онемевших уст -
Забытый сладкий глоток тепла.
Рвет плоть и связки морозный хруст
В суставах вскинутого крыла.

Смывают сонные миражи
Слезой горючей  вода и соль.
Так больно заново учиться жить,
Так славно чувствовать эту боль…


ХХХ

Что там под рыжей глиняною коркой
В союзе водяном и земляном
Становится черемухою горькой
И липовым медовым волокном,

Ждет до поры, сплетаясь и свиваясь
Узорами змеиного клубка,
Чтоб выстрелить однажды в небо завязь
Весеннего душистого цветка?

Что там лучи глотает жадным зевом
И, поглощая скудное тепло,
Толкает ввысь из тесноты подземной
Тугую плоть ликующих стволов?

Не та ли сила, что ломает льдины,
Не та ли боль, проростком от плеча,
Тоскою непонятной, лебединой
Взрывающая сердце по ночам?


ХХХ

Везде нам с тобой удача,
Ремесленникам небесного цеха -
В отверженности звонкого плача
И в звоне одинокого смеха.


Очнемся в беде и в неге,
Могуществом весеннего леса,
Где почки, как строчки, лезут,
Стихи растут, как побеги,

Готовясь к извечной бойне,
Рождаясь из глины рыжей,
Чтоб ненавистью и любовью
Гореть, и проклясть, и выжить…

Вот так мы, обнявшись тесно,
Толпимся в тишине за верандой.
А кто-то удивится - песня?
А кто-то улыбнется - ландыш!

ХХХ

"Расстрелянное время распрямилось,
Вдохнуло смерть и выдохнуло нас".
М.Никулина

Нас рождало время лагерей,
Вслед смертям, отчаянно и люто,
Неизжитой тягою к уюту
Наших осужденных матерей,

Нежностью, оттертою дотла
Едкой кислотой и горьким прахом,
Выжженным преодоленным страхом:
Нечего терять - одна зола…

Оттого гнездимся высоко,
Никогда не прибиваясь к стае,
Оттого, легко приобретая,
Нажитое раздаем легко,

Видно, тело в темной глубине
Знает, каково остаться голым,
Нищим, и бесправным, и бесполым
С голодом своим наедине.

Память генов мучит, как своя,
Тихо говоря, что век твой краток,
А душа - мерцающий осадок
В дьявольской реторте бытия.

ХХХ

Все бы в ситцы рядиться,
Все бы петь соловьем…
Отражается в талой водице
Небосвод, горизонт, окоем…


ХХХ

Уйдет беда, как талая вода,
Осядет боль весенним серым снегом.
Но до поры - ни песни, ни ночлега,
Лишь слякотные злые холода.

Набухло влагой теплое пальто,
Неровной стала легкая походка.
Ты - в жиже ледяной по щиколотку
И спрашивает сердце: "Ну, за что?!!!"

Пытаешься найти забытый след,
В себе и мире отыскать причину,
Но дней былых веселые личины
Нахально ухмыляются в ответ.

Гони с подмостков свой театр теней,
Открой глаза и на судьбу не сетуй.
Беда уйдет легко и незаметно
В тот самый час, когда привыкнешь к ней.

ХХХ

Освобождаемся из плена
Вчерашней серебристой пряжи,
От серо-синего пейзажа
В поблекших красках гобелена.

Льнет небосклон горячим светом
К земле бесстыдно обнаженной,
К жемчужно-розовому лону,
К его изгибам и секретам.

ХХХ

Дверь в сон -
в забытьё, в мечту
Через молочный искрящийся газ…
Спустя мгновенье ушли в пустоту
Те голоса, что звучали сейчас.

Дверь в явь -
к возрожденью с утра,
Их тысячи - а для тебя одна,
Из всех дорог твоего "вчера"
Сплетенная теплыми пальцами сна.

Дверь в мир
между явью и сном -
Солнечный зайчик, веселый блик.
И льется свет золотым вином,
И ты свободен, и Бог велик.

Но мы  проходим мимо опять,
Нас утро гонит: "Спеши, спеши!",
Чтоб вновь в дороге затосковать
По ясному блику на дне души.


ХХХ

На рыжих взгорьях  жухлый тлен,
А в лужах синие осколки:
В коричных красках гобелен
На бирюзовом легком шелке…

Еще не зелень, лишь намек,
Но многоцветья он дороже…
Апрель ступает на порог
В доспехах и потертой коже…

Копьем топорщится бурьян,
Торчат воинственно будылья.
Ах, этот рыцарь в зюзю пьян
Вином в березовых бутылях!

В притоп, вприсядку, в пируэт,
Из пируэта - в лужу грузно.
Но желтый маленький букет
Несет в ладони заскорузлой…

ХХХ

Шагну в твое царство, о Господи мой.
Ведь ты стосковался в плену своих истин.
Так тело березы скучает  зимой
По запаху ландышей, лепету листьев,

Так ангел небесный, поднявшись в Эдем,
Тоскует по жажде простертых ладоней,
Так в ломаных гранях твоих теорем
Печаль по живому темней и бездонней…

А я, прихватив компаньонку-весну,
Согрею твою философскую кухню,
Я ливнем прольюсь и  крыло разверну,
И маленькой почкой на ветке набухну,

Огромная ночь шевельнется во сне,
Плеяды настроят забытую лиру,
И ты, как побег, прорастая во мне,
Сквозь тьму и беспамятство явишься миру…

ХХХ

Весна летит на скорости
Шального колеса:
Вода живая моросью
Окутала леса.
Ворона зябко ежится -
Нет солнышка, увы…
Но глянцевита кожица
Зародышей листвы.
Зовет вода небесная
Из темного и тесного,
Из теплого нутра…
Чуть слышно почка треснула:
Пора на свет, пора!


ХХХ

Заклятие, проклятие и клятва…
А вдуматься - кружится голова:
Какою просмоленной сшиты дратвой
Иные устарелые слова!

Из древних кладов мудрости и страсти,
Накопленных народом за века,
Каким необоримым самовластьем
Проникнут звук родного языка -

На грани воплощения иного,
На первом взмахе сонного крыла
Судьбу крепить внезапным клином Слова,
Чтоб оная незыблема была…

Какою силой, тайною, бездонной
Наполнит Слово жаркие сердца!
И чахнет проклятый, и жив заговоренный,
И витязь клятве верен до конца…

ХХХ

Ветки режут прозрачный воздух - к ломтю ломоть.
В изумрудных веселых звездах земля и водь.

ХХХ
Излюбленной дорогой латников:
Во имя неги и красоты
Нарубленным еловым лапником
Укрыли розовые кусты.

И ладненько. Все розы выжили.
Весна приятственна и жизнь легка.
А ветки лапника совсем не рыжие,
И даже зелены они пока…


ХХХ

Кладбищенской нежитью
От мертвого берега,
Утраченной нежностью,
Надеждой утерянной,
На вдохе - колючками,
На выдохе - искрами,
Пружиной закрученной,
Осечкой при выстреле -
По сердцу корябнуло,
Оскалясь невесело,
На шею вскарабкалось
И ноженьки свесило.
 Дышаться - не дышится,
Какой уж тут Стиморол…

А шло бы ты, Лишенько,
В болото к кикиморам!
Прикинулось Музою,
Мурло безобразное!
Но все-таки узнано.
По имени названо.
Клешня

 
ХХХ

Уходит время ознобной скорби.
Пора дубраве сиять венцом,
Раскинуть ветви, расправить корни
И  к небосводу - святым лицом.

Из тьмы и бреда - глубоким вдохом…
Грудная клетка душе тесна…
Земля ослепла, земля оглохла
От солнцепадов твоих, весна!

Лишь гулким ритмом - биенье крови,
Ожившей кожей - тепло и свет…
Так Бога слышал глухой Бетховен,
Так небо видел слепой поэт.

Лучи - обвалом, лавиной - ветер,
Синицы свищут среди ветвей,
А лик дубравы незряч и светел,
Как отраженье души моей.

ХХХ
Тропы смертного удела:
Трата, тление, тщета


ХХХ

Кричит за стенкой соседка громко,
Нависла ругань сырым бельем,
А Бездна тянет в себя воронкой
И Тьма взирает на лик ее…

Кружится Бездна воронкой полой,
Вниз по спирали уводит взор,
Звенит чуть слышным высоким соло
В ответ на хриплый вселенский хор.

Звучнее соло, а хор все глуше,
Как скрип деревьев в ночной тиши…
Уходит Бездна воронкой в душу,
И Тьма толпится вокруг души…

…Кричит соседка, судьбу ругает,
Мол, завтра снова пойдет гульба!
Как будто есть на земле другая,
Не нами выбранная судьба,

Как будто создан сей мир однажды,
И мы, как рыбы, в его садке…
А он безмерен мгновеньем каждым
И возрождением на витке.

Вселенной новой родится атом
В едином целом ее частей…

…Зазря соседка покрыла матом
Оторопевших своих гостей…


ХХХ

Это имя мое - столь же долгое, как у Фангорна,
Клокотаньем огня, превратившим надежды в золу,
Перезвоном капелей внутри соловьиного горла,
И дождями по листьям, и ржавым ножом по стеклу.

Это имя мое - даже мне до конца неизвестно,
Словно пройденный путь и грядущий маршрут непрямой,
Оживает в душе золотистой мерцающей бездной,
Нависает над нею огромной внимательной тьмой.

Громом гроз, звоном рек, запредельной мелодией строчек
Длится имя мое и судьба отзывается в нем,
Умещаясь на деле всего-то в коротенький прочерк
Между датой рожденья и серым сегодняшним днем…

ХХХ

Царь подл и глуп.
Богатей скуп.
Придворный боярин
Зол и коварен…

А кто над царством развеет мрак?
Кто на Кощея пойдет войной?
Наверное, снова Иван-дурак,
С рожденья на совесть свою больной.

А если он сгинет за синей горой,
В дыхании Змея сгорит дотла,
Скажет страна: "Спасибо, герой!
Да будет память твоя светла…"

Молчи над Вечным огнем, страна,
Молчи, опуская суровый взгляд.
Ведь это только твоя вина,
Что здесь братишки мои лежат.

Ведь ты принимаешь, как Божий дар,
Проросший сквозь пашни твои пырей:
Измену и козни твоих бояр,
Жестокость и глупость твоих царей,

Твоих чинуш тараканий бег,
Разнообразие харь и личин…
Минута молчания.
Год и век -
Молчим.

О том, что царь глуп,
Богатей скуп,
Придворный боярин
Зол и коварен…

Ведь если что-то пойдет не так,
Жива страна надеждой одной -
На битву встанет Иван-дурак,
С рожденья на совесть свою больной.

 
ХХХ

Всего-то один. Раскатился руладою длинной -
Горячее тельце в огромной вселенной лесной -
И ночь зазвенела-запела тоской соловьиной,
Откликнулась каждою веткою, каждой струной.

Умолк. На деревья легла тишина и дремота,
Но сердце людское мелодию пело свою
Такою высокой, единственно верною нотой,
Что звезды ему откликались, как ночь - соловью.


Памяти Леонида Грачева

И горечь, и нежность, и юмор
Светились в тебе горячо,
Пучок восприятий по Юму
По имени Леня Грачев.

Над пламенем гроз архистратиг,
Братишка холма и реки…
(Да как это можно - утратить,
Еще не коснувшись руки?!!!)

Веселый задор лейтенанта,
Упорные - в душу - глаза…
(Всего лишь потоками квантов
Стихирь нас с тобою связал,

Веселием неба и воли,
Далеким лучом бытия….)
…Какой неожиданной болью
Откликнулась гибель твоя…

Как будто обрушилась крипта,
Как будто убили весну
И режуще взвизгнула скрипка,
Струною по сердцу хлестнув.

Останься! И лесом, и водью
Дыши, разливайся, светай!
Теперь ты крылат и свободен…
Хотя бы во сне - прилетай.


ХХХ

Следи за словом, летящим вправо,
Следи за звуком, звенящим слева:
Лепечет ветер, лаская травы,
Листву листает лесная дева…

Блестящим шелком, остывшим зноем
Легла дорога светло и длинно.
По лунной тропке шагни за мною,
Босой ступнею нащупай глину:

Тепла, как детство, свежа, как юность,
Она податлива и упруга.
Иди, не бойся. Земля качнулась,
Качнулась роща крылом испуга,

Зашлось дыханье - темно и сладко,
Наполнив легкостью неземною.
Раскинув руки, сведя лопатки,
Как стриж с обрыва - лети со мною!

Лети со мною - над бездной стылой,
Сгори в полете, другим воскресни,
Наполни душу веселой силой …
И вот ты снова - в любимом кресле.

Все тот же город - огни мелькают,
Желтеют окна в соседнем доме…
Но звезды белыми мотыльками
Взлетают к небу с твоих ладоней.


ХХХ

У заросшего, у лесного рва
Не пали огнем ты, разрыв-трава,
Я - не ловкий вор, не ночной злодей,
Не к тебе иду в лебединый день.

Одолень-трава, не тебя ищу,
Воска ярого не гаси свечу.
Не к тебе иду приношенья класть,
Неподъемная колдовская власть…

Не к тебе иду разгонять туман,
Нежно-розовый кружевной дурман.
Аромат вдохнешь - не видать ни зги.
Не тебе иду отдавать долги.

ХХХ

Боже мой, каждые полчаса!
Ну, до чего же достали меня
Лживые детские голоса,
Лживая бабушкина воркотня…

В уличный разноголосый хор
Я окунусь, но живо
Слышу - вплетается в разговор
Голос рекламный, лживый.

Многое видела на веку,
Но доверяю чаще
Крепкому, яростному матюку.
Этот хоть настоящий…


ХХХ

Ночью посекретничав с совою,
Подожду, пока отступит тьма,
И пойду за одолень-травою
В росные лесные терема.

На полянах ясных новой сутью,
Радости приказывая быть,
Расцветает золотистый лютик,
Подрастает молодая сныть.

Зелень распускается неспешно,
Дождиком умыта и тиха.
В разнотравье любопытный леший
Выставляет ухо лопуха.

Пахнет донником, душицей, мятой
Юная волшебная заря -
Расцветает ласковый, тридцатый,
Лебединый день календаря.

В золотом сиянии восхода
Сяду на замшелый старый пень
И вдохну полынную свободу,
Начисто забыв про одолень.

Да зачем вы мне, созданья ночи,
Одолень-трава, разрыв-трава?
А в листве досадливо бормочет
Мудрая ослепшая сова…

ХХХ

Отблеском заалевшего запада,
Под коротким весенним дождем
В облаке тополиного запаха
Новый ласковый вечер рожден.

Долго ли улыбаться отмерено
Многоцветной веселой душе?
Был румяный, потом сиреневый,
А теперь темно-синий уже…

Кончено...  Безутешно, как смертного,
Отпевает его соловей.
А "покойник" над Прагой, Антверпеном
Блещет ясной улыбкой своей.

А потом над Чикаго, над Омахой
Пронесет подмосковную грусть…

… Может быть, облетевшей черемухой
Я вот так же когда-то вернусь -

Светлым утром, блистающим вечером,
Набегающей тихой волной
В бытие многоликое, вечное,
То, что кажется жизнью одной…


ХХХ
 
Пора собираться в дорогу к Алатырю-камню,
К обители радуг на дальнем морском берегу.
Три облака белых шелковой петлёй заарканю,
В коляску кленовую твердой рукой запрягу.

Настоя из трав для веселья хлебну из бутыли,
Пружиной тугой оттолкнусь от зеленой земли.
Три ветра попутных раскинут жемчужные крылья,
Три злобных дракона проснутся внезапно вдали.

Лети же, лети, моя легкая тройка лихая,
Ищи исчезающий остров в тумане седом.
Удача приходит к тому, кто ее окликает,
Незваною только беда заявляется в дом.

Незваная… Словно непрошенный хмырь-провожатый,
Уселась вороною черной на правом плече,
И шепчет:
- Зачем тебе, глупая, камень-Алатырь? -
- Да вот отыщу и, наверное, вспомню - зачем…

back to top