Menu

ok melnikova

Ок Мельникова

Родилась 2 июля 1996 г. в Дебальцево. Изучала филологию в Одесском национальном университете имени И.И.Мечникова.
Проживает в Одессе.


почта — ok.melnizza@ yandex.ru
facebook — https://www.facebook.com/ok.melnizza
вконтакте — https://vk.com/melnizza_ok
twitter — https://twitter.com/ok_melnizza
instagram — https://instagram.com/melnizza.ok/

ПАБЛИК ВКОНТАКТЕ — https://vk.com/ok.melnizza

 

Все важные фразы

Все важные фразы должны быть тихими,
Все фото с родными всегда не резкие.
Самые странные люди всегда великие,
А причины для счастья всегда не веские.
Самое честное слышишь на кухне ночью,
Ведь если о чувствах — не по телефону,
А если уж плакать, так выть по-волчьи,
Чтоб тоскливым эхом на полрайона.
Любимые песни — все хриплым голосом,
Все стихи любимые — неизвестные.
Все наглые люди всегда ничтожества,
А все близкие люди всегда не местные.
Все важные встречи всегда случайные.
Самые верные подданные — предатели,
Весёлые клоуны — все печальные,
А упрямые скептики — все мечтатели.
Если дом уютный — не замок точно,
А квартирка старенькая в Одессе.
Если с кем связаться — навеки, прочно.
Пусть сейчас не так всё, но ты надейся.
Да, сейчас иначе, но верь: мы сбудемся,
Если уж менять, так всю жизнь по-новому.

 

От киева до сантьяго

то всё твоё: от киева до сантьяго.
молодость дурная, но с ней отвага,
в восемнадцать в каждом живёт бродяга,
главное – не знать, когда он уйдёт.

а пока ты юный, и не тайком
можно быть подвыпившим дураком.
дом пропах весь дымом и коньяком,
но тому, кто нагл, всегда везёт.

да, хвала безумцам, ведь как без них
был бы мир стерилен, уныл и тих.
вычисляя в пёстрой толпе своих,
мы идём с тобой, не сбавляя шага.

двадцать лет спустя, обогнув спираль,
время в пыль сотрёт и графит, и сталь, –
холодно, как скальпель, ему не жаль
ни певца, ни дервиша и ни мага.

пока песнь не стала мала в плечах,
пой со мной о главном и о вещах,
что больней всего. ты ведь знаешь – страх
жив, пока мы плачем пред ним как дети.

всякий ритм и слово рождает такт –
сердца стук есть в нас, и пусть будет так:
если хочешь в путь, то лишь дай мне знак,
и не сдержит нас ничего на свете.

 

Sha man

а тут что ни песня, бэйби, — всё об одном: о том,
как сидится в безлюдном пабе ночью за барной стойкой в дыму густом;
бармен точно ящер: глаза шамана, льёт полынье пойло, что бьёт хлыстом,
чтоб ты говорил о честном и о простом.

он с тебя снимает драконью шкуру, всё счищая наново, как лузгу,
дабы, нищ и гол, ты ему поведал, кто засел сверхпрочно в твоём мозгу;
кто был выбран сердцем, чтоб убиваться,
и уж не остался ему в долгу.

чтоб тебе ни отдыха и ни вздоха, лишь одна большая тупая боль —
разодрали кожу и сыплют щедро из горстей на мякоть морскую соль:
ай, поведай, свет, про свою хворобу,
про свою непройденную юдоль.

никуда не деться от этой пытки, как ты ни скрывайся и ни юли —
горю нужно лишь, чтоб его прожили, его проревели, его смогли.
чтобы вместо памяти только пустошь,
чтоб в груди пожарища да угли.

спой же, как тоска обживает дом твой, пополняя город ячейкой адца;
как был разгильдяем с хмельной улыбкой — стал усталый гамлет с сумой скитальца:
вечно ищешь угол хоть в чьём-то сердце,
только б на ночь где-нибудь оставаться.

спой, как смерть растёт в тебе еженощно, как она питается тишиною,
темноглазой тварью глядит навылет, став вдруг ощутимою и земною.
спой, как трудно вымолить себе сущность,
чтоб дышала в мире одним тобою.

рассчитавшись, выйдешь глядеть на лица, надышаться шума и суеты;
как они умеют держать за руки, как они безжалостны и чисты.
почему у каждого в этом мире
всегда будет кто-то важней, чем ты?

отпустить бы лодку под шёпот моря, пусть бы под луною плыла, плыла,
мимо гор, песков и спросила бога, отчего не выслал тебе тепла.
видно, обсчитался с контрольным списком.
всё дела,
всё, знаете ли, дела.

 

Незабудки

забывают лица, слова и даты,
но живёт веками один сюжет:
не забыть того, кто тебя когда-то
так и не сумел полюбить в ответ.

псом, как маяковский глядел на лилю,
на тебя никто не поднимет глаз.
скольких на вокзалах мы проводили,
сколько их не вспомнит потом о нас.

ах, чтоб им смеялось, жилось и пелось,
незабудкам наших больных сердец.
чтоб у них в ладонях другие грелись,
чтоб не возвращаться им всем вконец.

наливай креплёного, будем пьяны,
ведь чем горше в горле, тем песнь верней.
пей до дна и сразу, целуй же рьяно,
утро будет вечера мудреней.

всякий здесь рождается эмигрантом
с этой детской жаждою к чудесам,
что ни загадаешь под бой курантов —
разбираться с этим ты будешь сам.

всякий, кто рождён тут, судьбой обижен,
всякий выдыхает одно в ночи:
«ну прошу, люби же, прошу, люби же!
ну прошу, пожалуйста, не молчи».

сколько ещё будет в нас грустных песен,
сколько ещё будет тоски хмельной.
но пока наш мир так безбожно тесен,
мы не раз вернёмся к себе домой.

 

Гасите звёзды

гасите, гасите звёзды!
в них больше не будет смысла:
мы всюду,
где только можно,
теперь разведём костры.

там будут гореть безумцы,
наивно, неосторожно
решившие, будто власти
ко всякой душе добры.

гасите скорей,
скорее!
и всем раздавайте ружья,
мы будем идти на бойню,
мы будем идти за мир.

за мир мы убьём всех левых,
неправильных и ненужных,
за мир расстреляем племя,
где чтится иной кумир.

глупы были хиппи,
цветами увенчаны,
вечно вопящие:
«займитесь любовью, люди,
любовью, а не войной».

правительства чувства
для действия пущего,
действия вящего
приправят свинцовой пулей,
чтоб руководить страной.

так сколько же стоит
единство и равенство,
право — и каждому?

спросите у тех, кто нынче
недвижим лежит в золе.

цена — сорок два человека,
сожжённых все вместе заживо,
ради мира, покоя и радости
на земле.

 

Баллада о тишине

смотри — вот всё, что тебе осталось.
так расцвет и силу сменяет старость,
так слабеет резкость, уходит ярость,
будто кто-то выключил в мире звук.

как ты ни старайся, не даст ни ноты —
там, где были струны, теперь пустоты.
объясняйся жестами, рви блокноты
и пиши на клочьях. ты нем и глух.

здесь всё нежило: голоса исчезли,
люди рты раскрыли: «а если… если…»
в ком избыток смыслов, тот пишет песни,
а твоей ни внять, ни напеть мотив.

она бьётся пульсом — ревущий узник,
звоном молота из старинной кузни,
будто бы рояль, мир, лишённый музык,
стал тяжёл, громоздок и некрасив.

в тишине всё тонет — найти бы шлюпку,
тишь оставит в памяти по зарубку.
раздирая психику в мясорубку,
она будет жить в тебе, вот она.

ежели в начале и было слово,
то его пропели; теперь всё ново —
из колонок, окон, из уст иного
лишь тупая ватная тишина.

стань же уязвима, прозрачна, донна,
тишина, оставь опустевший дом мой,
я найду жильё тебе, снеди тонны,
только ты, пожалуйста, уходи.

мы ведь молодые дурные черти,
мы, пока поём, не страшимся смерти,
и пока в руках медиатор вертит
гитарист усталый, мы будем жить.


Revolution-13

вот твой город
сошёл с афиши фильма про апокалипсис,
глядит с прищуром, курит, устало скалится.
думали, никто уже не позарится
на него, да стал он совсем иным.

погляди, он жив,
только вспорот этим оскалом ржавым,
осиным жалом, тупым кинжалом.
внутри пекло, пламя, он дышит жаром,
исторгая сизый курчавый дым.

огонь вьётся здесь в ритуальном танце:
был мальчишка с внешностью оборванца,
стал правитель бала, начальник адца,
вмиг сжирает, что на глаза попасться
смогло случайно, и плавит мозг.

он обжился здесь за четыре месяца;
поминают павших, старушки крестятся,
всё о детях молятся; дети бесятся,
будто от ударов упругих розг.

погляди на них: боевые псы
так легко натравлены друг на друга,
ремесло их – драка, война – подруга.
дай лишь знак – и сцепятся в центре круга
под всеобщий радостный рёв «ура!»

здесь растёт обрыв, становясь бездонным,
что ни знамя реет, то красно-чёрным,
что ни встречный дурень, то воет горном,
да зияет дулом во лбу дыра.

как в семнадцатом все хватали сабли
против тех, кто душит, тиранит, грабит.
с мазохистским кайфом ступай на грабли,
с мазохистским кайфом себя жалей.

убивай да помни: нет смысла в сделке,
зло не сгинет в бойне и перестрелке,
зло с тобою ест из одной тарелки
и с тобой ложится в одну постель.

 

Акробат

ворону

I

он последний маг в этом городе, один лишь выживший акробат.
он обучен хранить свою боль и тяжесть как наивысшую из наград.
каждый день он сгребает её в охапку и взбирается на канат.
а внизу площадь, шум, и все на него глядят.

у него на плечах вьётся золото, серебро, и струится шёлк;
он балансирует с этой болью который год, в ремесле своём знает толк:
не оборачивайся на гул, никогда не гляди под ноги,
исполняй свой привычный долг.

делай шаг за шагом на тонком тросе без всякой помощи и страховки;
движенья отточены, точно нож за спиной убийцы, проворны, ловки.
люди внизу разевают рты, будто рыбы в лавке седой торговки.


II

искры разрывают вечерний сумрак, куда ни глянь — то хмельное пламя,
маг идёт по тугой верёвке, неся в руках свою скорбь и память.
столько проклятой накопилось, что ни убить, ни вытравить, ни исправить.

толпа внизу будет озираться, восторженно охать и ликовать.
а потом он вернётся домой средь ночи отмываться и умирать.


III

это будто бы пропустили детство — и кинули сразу в зрелость,
чтоб слишком радостно не жилось, не думалось и не пелось.
чтоб чья-то смерть вызывала не страх, а остервенелую злую ревность:
«ну какого чёрта опять не я?»

каждый раз рассыпаться на крохи страницей библиотечной книги,
переживать один на один все свои сбои, ошибки, грешки и сдвиги.
ремесло разрушает тело, как штормы в щепки ломают бриги,
и те лежат на песке, гния.


IV

сколько боли, кто бы её украл, да не сдалась ни одной воровке,
с каждым разом лишь тяжелей при всём таланте, знании и сноровке.
когда вовсе не с кем ей поделиться, себя доверяют выпивке и верёвке.


V

слишком много жути для одного, слишком много тягости и бессилья,
исступлённая ненависть к самому себе тут всегда была в изобильи.
но сбросишь свой багаж на дощатый пол — так тебе сразу же будут крылья.
и то, о чём убивался ты, как и все мы, станет однажды пылью.

 


Карниз

знаешь, приятель, либо ты в себя веришь, либо идёшь на дно.
ты — затерянный мелкий пиксель рекламной вывески, кадр кино,
если хочешь потухнуть, другим в равной степени всё равно.
никто спасать тебя не обязан.

никто не должен прописывать эту чёртову мысль у тебя в мозгу,
не должен выслушивать: «хочешь прыгну с крыши? ведь я смогу»,
не должен искать тебе смысл, мечту и стелить перед сном негу,
беречь от пули или от сглаза.

и не нужно давить на жалость, стонать: «мне плохо, я так устал»,
не смей просить утешенья у тех, кто стал крепче скуластых скал.
они научились идти в ночи, вспоминая свет, их скелет — металл,
сцепи зубы да слушай скрежет.

ты сам себе лечащий врач, приятель, сам психолог и адвокат.
просто добиваться вниманья, бросаясь вниз от своих преград,
намного сложней найди в себе силы и отмотать свой сюжет назад,
каждый снимок ненужный резать.

чёрная полоса поливает людей смолой, когда этого так не ждут,
друзья не будут вечно с тобой, близкие, знаешь, как мухи, мрут.
но каждый раз, опуская руки, ты швыряешь в урну их вечный труд.
всё, что тебе они дали прежде.

ты один из тысяч городских меланхоликов, алкоголиков и бродяг,
что не спят и глядят в кино, как ковбои пьют из железных фляг.
что едят фастфуд, звонят бывшим, стоят у окна, закуривая в затяг,
вспоминают все свои драмы.

видят в новостях, как людей жгли, унижали и ставили на колени,
как кого-то в квартале напротив жестоко убили за жалкий пенни,
у молодых дураков нет жажды жить без угрозы стать прахом, тенью.
без мечты, как без веры храмы.

сочини себе цель, смысл, идею, ну или хотя бы дурной каприз,
сделай хоть что-то. а если нет — то вот тебе лестница и карниз.
обними на прощанье кота, выпей виски, приятель, и падай вниз,
если себе ты не нужен даром.

 

Обет молчания

дай обет молчанья, мой свет, лучше просто пиши в тетрадь.
слишком много помех и шума, слишком глухо ты стал играть.
мир, поломанный усилитель, не смолкает тут ни на час,
и чертовски так не хватает чистоты, акустики промеж нас.
раньше бросишь одно лишь слово — резонирует всё внутри,
а сейчас, сколько ты ни бейся, там лишь грязные пустыри.
каждый — потенциальный нищий, сумасшедший или беглец.
и от этого лечит только билет к морю в один конец.

там мы будем бродяги дхармы; учись чувствовать и внимать,
писать по букве свою лишь веру, любую истину обживать.
глядеть на звёзды под шум прибоя и быть вне всяких координат,
не думать больше о том, как плох ты и как во многом ты виноват.
чтобы всё выжжено и забыто; дай ветру с солью развеять пыль,
гляди на звёзды и принимай то, каким когда-то давно ты был.
чтобы внутри снова звон и лёгкость; чище звук и честнее смех,
если сможешь с собою выжить, то ты будешь счастливей всех.

молчи, чувствуй, как много света; он проходит уже насквозь,
отпуская всё, что терзало, всё, что грызло, что не сбылось.
свободен тот лишь, кто зла не держит; учись думать и доверять.
бог, которого так боялся, хитро щурясь, стоит в дверях;
он седой весь и загорелый, как вернувшийся в порт рыбак;
его карающая десница вверх сейчас поднимала флаг,
птиц кормила, держала сети. наказать себя смог ты сам.
время выдохнуть весь свой ужас белой чайкою в небеса.

бери гитару — и к микрофону, заново собранный и босой;
всё, что дано нам, дано по силам. бери гитару свою и пой.
будь спокоен, не бойся шторма, нам ведь буря — родная мать,
когда ты думаешь, что познал мир, он начнёт тебя удивлять.
свобода в том, чтоб забыть про жажду, лучших не ожидать времён,
они сейчас; не молить о счастье, словно унижен и заклеймён.
как вода меняет свою структуру, так ты станешь старше и чуть мудрей;
и покой придёт к тебе. шумным ливнем в бесконечной степной жаре.

 

Письма без адресата

9 мая 1950.

она садится за стол и пишет:
прошли девять безумных лет.
не верю я, что тебя не ищут,
готовлю вновь на двоих обед.
меня недавно позвали замуж,
«в двадцать восемь одной страдать?»
школьный друг, ты его не знаешь.
но я сказала, что буду ждать.
всё гуляет, поёт, смеётся,
будто сном лишь была война.
город встретил тепло и солнце,
но в наш дом не пришла весна.


9 мая 1970.

как ты, милый? мир изменился,
день за днём всё быстрей летит.
ты сегодня опять мне снился,
был немного устал, небрит.
говорил, умереть не страшно,
и я это должна понять.
хуже жизнь, где уж всё неважно,
и пустующая кровать.
я теряюсь в неделях, числах,
руки часто теперь бьёт дрожь.
берегу тебя в своих мыслях,
как другой — сигарету в дождь.


9 мая 1990.

мне становится всё труднее,
плохо вижу, и давит быт.
неминуемо все стареют,
но ты молод. и как мне быть?
боюсь проснуться и вдруг не вспомнить,
кто такая, который год.
но это глупости, что тут спорить,
забыть тебя — хуже всех невзгод.


9 мая 2000.

ах, родная, ждала ты долго,
прости, я не писал ответ.
мне неплохо, лишь вою волком,
видя, как стряпаешь мне обед.
когда расстались мы так жестоко,
ты билась рыбой немой об лёд.
у войны лик женщины одинокой,
той, что упрямо кого-то ждёт.

 

Дети бессонницы

дети бессонницы видят себя в каждой бездомной кошке:
случайный прохожий погладит, но не заберёт домой.
сыграй мне ночью блюз на старой губной гармошке,
нужно же как-то греться этой вечной седой зимой.

нужно же спасаться от под сердцем огромной бездны.
все гуляют, держась за руки, играют близостью напоказ,

но послушай,
если не рекламировать чувства, они не исчезнут.
если не клясться, что веришь в бога, он не станет одним из нас.

как жестоко, нелепо, глупо разбросало нас всех по миру.
в этом крохотном городишке, где никто не откроет суть,
нас вряд ли когда-то обнимут, полюбят, поймут и примут.
— хорошо, там где нас нет.
— ну тогда собирайся в путь.

 

Так мы росли

так мы росли. мечтая скорее стать взрослыми,
жить вместе в большом и красивом доме.
приставая ко всем, кто вокруг, с вопросами
и крепко друг друга держа за ладони.

меняли друзей выдуманных на настоящих,
ссорились, предавали, прощали и шли назад.
меняли игрушки на компьютеры и зомбоящик,
задавали вопросы вроде «важнее девушка или брат?»

мы росли. боролись с правилами, с системой,
не плакали из-за оценок, всё чаще из-за людей.
считали своё мнение недоказанной теоремой
и тыкали каждого носом в ворох своих идей.

мы росли. собирали себя по частям, чемоданы,
зная: скоро пора в дорогу, за пределы родных квартир.
обещали держаться вместе через время, дороги, страны,
одновременно хотели остаться и объехать весь чёртов мир.

мы менялись. реже звонили, копили на что-то средства,
боролись за статус и реже верили чьим-то словам.
и из всех друзей из далёкого светлого детства
в итоге остались лишь те, кого каждый придумал сам.

 

Подростковые драмы

эти истории повторяются по десятому кругу.
поколение помнящих-запах-его-волос,
поколение без-неё-у-меня-в-сердце-вьюга.
все мы можем спокойно жить друг без друга.
а нравится ли такая жизнь — это другой вопрос.

они говорят: «как тебе там с другими?
у моей внутренней хиросимы твоё чёртово имя.
самые близкие люди стали внезапно чужими».
а я до этого, наверное, не дорос.

а я даже не знаю, сколько живёт любовь.
три года, пять, или какие там в моде сроки?
главное, что живёт. и без этих красивых слов:
«априори», «патетика», которыми все заполняют строки.

это не фальшивое горе, сыгранное в миноре.
но о чём это я, тут же ведь судьбы рушатся.
говорю быстро, волнительно, спотыкаясь на каждом слове,
наверное, не из тех, к кому можно прислушаться.

нет, тут не будет про «в жизни бывают похуже раны»
или «потом это всё вам покажется ерундой».
просто пусть подростковые юные драмы
будут в жизни единственной вашей бедой.

 

Заповедь номер одиннадцать

заповедь номер одиннадцать:
не хвастайся будущим и цени настоящее.

не буду желать счастьялюбвиудачи — это всё ты получишь сам.
пожелаю лишь не следить ночами за дыханием рядом спящего,
боясь не услышать его. не узнать, что всё уходящее.
и не перестать верить в то, что бывают ещё чудеса.

желаю не быть заменяемым, брошенным и расколотым.
делать, что хочется, а не то, что потребует зрительный зал.
говорить искренне. молчание вряд ли сравнится с золотом,
ведь каждый больше всего себя ненавидит за то,
что однажды недосказал.

 

20 years

кто-то бросил этот февраль тлеть на грязной обочине
и, кашляя сипло, ушёл.

лет через двадцать мы научимся расставаться с прочими,
перестанем просить: «будь, пожалуйста, меньшим из зол».
ты узнаешь, что от кофе остаётся лишь горечь на пятой чашке,
отказывают рецепторы, нервы и люди. все.
лет через двадцать тот, кто родился в рубашке,
износит её и пойдёт по другой полосе.

лет через двадцать поймёшь, что по вызову чувств не бывает,
что бесполезно страдать, ныть и волком выть.
любовь приходит только тогда, когда знает: её не ждали,
тогда ты и встретишь того, с кем хотелось быть.
тогда ты и встретишь того, с кем была бы счастлива,
про которого просто так скажешь: «мой!»
наверное, голос у него спокойный, уставший, ласковый
и немножечко с хрипотцой.

ты научишься ждать.
уже сейчас в каждом таится по вещи,
которую можно рассказать лишь прохожему в парке,
забыв, что пора домой.

ты научишься замечать все эти мелочи, глупости, радости,
эту лёгкость, когда надеваешь плащ после куртки
и навстречу идешь весне.
ещё не пора быть серьёзней,
ты, расставшись с мечтой, признаёшься в слабости,
ведь если птице подрезать крылья, она будет летать во сне.

лет через двадцать мы будем такими же юными, связи — прочными.
да и сами станем чуть-чуть сильней.
мы пережили эту зиму, иди.
кто-то бросил февраль тлеть на грязной обочине,
потерпи немного. лишь пару дней.

 

Soulmates

счастье — зайти без приглашения в гости, стряхнув снег с плеч,
потому что шёл мимо, а на улице дикий холод.
ведь зачем искать какой-то повод для встреч,
если желание просто быть рядом
— уже самый важный повод?

счастье — знать, что ты очень кому-то нужен,
и тогда ты богаче, чем сам Билл Гейтс.
когда тебя понимают и ждут — это выше любви и дружбы,
это называется soulmates.

 

Птицей

и не нужно птицей в окно к ним биться,
отпусти, забудь. и тебя полюбят.
если что-то в жизни должно случиться,
то так непременно однажды будет.
лишь живи, как есть: молодой и гордый,
потом станешь бледен и бородат.
бери все немыслимые аккорды
и забудь про то, что есть путь назад.
просто будь собой, расправляя крылья,
и лети скорей, ведь вся жизнь — лишь миг.
больно не упасть, а смотреть в бессильи,
как мечты сбываются у других.
больно не упасть, а застыть на месте,
чёрно-белым кадром в немом кино.
если с кем-то должен по жизни вместе,
то так будет, пусть сейчас одинок.
прекрати в слезах обивать пороги,
лей на душу рижский густой бальзам:
важней найти для себя дорогу,
а попутчик верный найдётся сам.
сколько ни ждало бы в пути ненастий,
между вами уж не порвётся нить.
каждый в этом мире достоин счастья,
каждый в этом мире обязан жить.

 

Хьюстон

у нас проблема, хьюстон.
только давай без лжи во спасение,
иначе сразу отбой.
«всё будет хорошо!» — самое хреновое утешение,
гораздо лучше «я не знаю, что будет дальше, но проживу это вместе с тобой».

хьюстон,
хьюстон, у нас проблема.
мы взрослеем, грубеем, с головою уходим в быт.
и это давно доказанная теорема:
ничего нет больнее пропасти между тем, кто ты есть, и кем хочешь быть.

мы взрослеем, хьюстон.
реже чувствуя, реже плача.
чаще оставляем всё на автопилоты.
мне страшно, хьюстон, ты лишь представь, что
лет через двадцать кто-то устроит разбор мной невыполненных полётов.

у нас проблема, хьюстон.
мы уходим в сериалы, книги, запираем двери,
и для этих сюжетов реальность — фон.
но нужно прорваться, несмотря на то, что в тебя не верят,
ведь песня остаётся песней, даже если её записали на диктофон.

хьюстон,
хьюстон, у нас проблема.
в новом мире нет места для сказок и бабочек в животе.
ждать счастья, не ждать, вот в чём дилемма,
но тот, кто однажды увидел солнце, сможет выжить и в темноте.

у нас проблема, хьюстон,
у нас проблема. который год.
у нас проблема: мне дико пусто.
но я верю, хьюстон, что всё пройдёт.

 

All I want, all I need

я просто хочу чаю.
на маленькой кухне, где даже чужие сблизятся,
с разговорами обо всём. так давай же видеться!
этот сиплый февраль снова бьёт прямо в сердце,
мне так нужно согреться. так нужно согреться.

тот, кого все считают до бесчувствия сильным,
однажды может сломаться. у всех на виду.
я просто хочу взять вечером в руки мобильный
и прочитать смс: «если ты не занята, я зайду?»

 Ок Мельникова — Где-то на приморском: Стих

где-то на приморском, устал и голоден,
парнишка сидит на скамейке
и курит кент.

как можно жить
в этом грёбаном сером городе,
если тут за окнами моря нет?

какой номер нужно вытянуть в лотерее,
чтобы снова глядеть,
как зажигают в порту фонари?

прошу, забери меня к морю скорее,
прошу, пожалуйста,
забери.

поезда уезжают в ночь,
поезда уезжают в дождь
один за другим,
а мне нужен лишь тот, в одессу.

каким нужно молиться духам,
богам каким,

чтобы в мире
нашлось
мне
место?

 

Сохрани

почему-то некоторые песни намного дороже людей вокруг.
и как бы все ни смеялись, по-волчьи ни скалились,
каждый трек — личный мой апокалипсис
и, наверное, лучший друг.

почему-то мы пишем, backspace’ом стираем, вздыхаем молча,
когда нужно так рассказать всё, что камнем на сердце.
почему-то чай заканчивается обязательно среди ночи,
когда и так невозможно согреться.

почему-то оказалось, что родные стареют неумолимо.
ты когда-то мечтал о свободе, теперь хоть плачь,
ведь они постепенно уходят. ну как, терпимо?
знаешь, время не самый хороший врач.

мы меняем легко всё, что есть, на пятак, не глядя.
слишком взрослые дети остались опять одни.

боже, сохрани нас стихами в чьих-то мятых тетрадях.
боже, нас сохрани.

 

Где нужно поставить подпись?

когда ты один, всюду холод. никто не звонит.
а квартира — твой личный безлюдный хоспис.
и если бы близких людей выдавали в кредит,
я бы только спросила: «где нужно поставить подпись?»

 

Блюз-16

если посчитать слово «любовь» в песнях битлз, то выйдет 513, в моих же стихах — зеро.
я не научена расставаться и на всех я точу перо. количеству печалей моих-скитальцев позавидовал бы пьеро. и кто я такая, кто я? ненавижу город, что за окном, тут не встретишь своих — покати шаром. мои инициалы складываются протяжным «ом-м», а мне самой не найти покоя.

ну а все говорят: «сколько же тебе лет? как ты пишешь такое, что ешь на обед? и не рано ли думать, встречая рассвет? а в школе бывали двойки? ребёнок совсем, зачем детство терять? почему ты так любишь по жизни страдать?» а я дважды молилась, чтоб выжила мать, на полу у больничной койки. ненавидя блондинистых медсестёр, штукатурки потрескавшийся шатёр. жаль, мне память никто не стёр, была бы ребёнком сносным. но научилась плавать, грести, хватать, эти фразы конвейером штамповать. как мне пишется? лучше бы вам не знать. а хотя уже слишком поздно.

ночь заходит ко мне, как к себе домой, мы эпохой затраханы нежилой, тут уже не спасут МЧС и Ной, поколение тонет в фальши. пою то, о чём думать уже нельзя, ведь больней всего делают нам друзья. жизнь снова бьёт моего ферзя, не понять, что же будет дальше. я не сплю почти и играю блюз, редко верю словам /может, это плюс/, из-за глупостей часто так дико злюсь. как смешно это и нелепо. в обиде на всех, на себя и на жизнь, что ни день, то «попробуй-ка докажи», карусель эта чертова нас кружит, а мы все от софитов слепнем.

и поможет лишь плеер, любимые песни, с этой музыкой мы все умрём и воскреснем. в наших душах немало навылет отверстий, под глазами синеют круги. и уйти бы, забрав небольшой багаж, каждый день из нас делают мелкий фарш, но этот грёбаный мир, он наш. так люби же его. аминь.

 

По-бальзаковски

не показывай боли, когда тебе плохо,
не подай миру голоса, воя и вздоха.
мы привыкли все ждать отовсюду подвоха,
этим самым создав ему в мыслях приют.
критикуй же себя, бери планку повыше,
выше всех своих сил и поехавшей крыши.
по-бальзаковски слишком печальными вышли
дети, что воспитали себя без отцов.

этот мир слишком узок для нас, слишком тесен,
чтоб уснуть, нужно мне штук одиннадцать песен.
этот вечный плейлист так заезжен и пресен,
но в нём главный секрет самых стойких бойцов.

в этой комнате, где всё безбожно безлюдно,
я — лишь ржавый баркас, затонувшее судно.
переростки-подростки, понять нас так трудно,
мы привыкли жить, не ожидая гостей.
мы не верим в себя и в других мы не верим,
так не верят врачу, что сказал о потере.
из беспечных щенят будут дикие звери.
мы не верим в людей. больше нет новостей.

 

Моя муза любитель блюза

моя муза — любитель блюза,
она носит дешёвые блузы.
к ней приходишь счастливым,
уходишь поэтом.
спасибо за это,
спасибо за это.

к ней приходишь домашним, спокойным и сытым,
а уходишь взъерошенным псом дворовым.
моя совесть чиста, моя карта отбита,
я завидую в ночь всем, кто кем-то любим.
тут игра посложнее, чем крестик и нолик,
для нас счастье других — это худший кошмар.
снова слушает цоя сосед-алкоголик,
я за это прощу и потоп, и пожар.
в детстве мечталось, чтоб, как в «один дома»,
остаться. и всё, ни семьи, ни друзей.
а сейчас одиночество — личная кома,
для несказанных слов я построю музей.

моя муза — любитель блюза,
она носит дешёвые блузы.
к ней приходишь счастливым,
уходишь поэтом.
она жизнь.
и спасибо за это,
спасибо за это.

 

Если есть от кого ждать писем

утром просыпаешься, как на больничной койке.
когда на душе скулят псы и грызутся крысы,
от апатии не спасут антибиотики и настойки.
но быть может, в этом хламе найдётся смысл,
если есть от кого ждать писем.

 

Просто так земфиру ночами не слушают

каждый второй считает себя ненужным,
каждый третий страдает тактильным голодом.
просто так земфиру ночами не слушают
в оковах нелюбимого серого города.
каждый четвёртый страдает бессонницей,
каждый первый скрывает, что в мыслях кроется.
просто так стихи не пишутся и не воются,
просто так люди суками не становятся.
просто так не появится утренняя агрессия.
у кого-то проблемы, звонки, расстояния,
у кого-то зачёты, скандалы, сессия,
невозможность быть вместе и страх расставания.
каждый первый по ком-то безумно скучает,
так, что дни в одиночестве тянутся веком.
аппарат абонента всё не отвечает,
тяжело так безумно гореть человеком.
тяжело. а хотя… ну откуда мне знать?
я пошла ведь в отца, мне всегда так твердили.
молчалива, упряма, на всё наплевать,
таких все обходят за метры, за мили.
и пошли они к чёрту. считающие себя ненужными.
в мире, где каждый третий страдает тактильным голодом,
просто так земфиру ночами не слушают
в оковах нелюбимого серого города.

 

Твист на нервах

осень пляшет мне твист на нервах,
сердца бешеный ритм сбит.
но мечта не напьётся первой
и средь ночи не позвонит.
мой диагноз, по сути, ясен:
люблю тех, кто убьёт ударом.
ну а кто быть со мной согласен,
тот не нужен совсем. и даром.
нас, таких идиотов, столько…
мы — огромный ходячий сплин.
этот мир ведь хандрою только
бесконечной своей един.
все, наверное, сговорились —
что ни день, то один сюжет.
добровольно мы растворились
в своих твиттерах и жж.
и мобильный уже не пикнет,
что пропущенный вызов есть.
никому не нужны, привыкли,
а цепляться — большая честь.
ну а чувства всегда некстати
вдруг приходят, пугают сон,
что сам бог сидит на кровати
и рыдает мне в унисон.
да будь проклят весь этот вторник,
эта серость и весь наш быт.
поскорей выметай уж, дворник,
то, что держит внутри, болит.
выметай, это нужно крайне.
если выстрел, то точно в такт.
ну а друг если, то не в онлайне,
чтобы рядом и просто так.
друг, чтоб вместе зимою грелись
от горящих своих идей.
тот, кому бы сказать хотелось:
«храни бог тебя от людей».

 

3.45 a.m.

на часах 3:45 a.m.
в это время себя раздают по кусочкам,
посвящают сборники прозы, стихов, поэм
тем, кто в них не достоин и строчки.
мы боимся до боли поставить точку,
продадим дьяволу душу, квартиру, почку,
ради тех, кто «я тебе нужен? пойду поем»
на часах 3:45 a.m.

на плите закипает чайник, во мне — слова,
время будет идти по десятому ада кругу.
по мне никто никогда не сходил с ума
в мире, где люди не ценят уже друг друга,
не держатся за руки, не цепляются.
вот так хреново тут всё получается.
мы взрослеем намного с ошибкой каждой,
меняем друзей, города, имена и лица.
жизнь исправит осанку, скажет, что важно,
а ради чего и не стоит напрасно злиться.
жизнь научит не помнить все сплетни, слухи
и на каждый вопрос нам найдёт ответ.
жизнь научит всему, но не средству от скуки,
не тому, как сказать тем, кто дорог был, «нет».
не тому, как забыть, отпустить и оставить,
каждый день одинаков тут и предсказуем.
не научит, сцепив зубы, точку поставить,
чувства — грабли, и мы на них шустро танцуем.

ну а в мыслях шум, истерия, война и слэм.
на часах уже 3:45 a.m.

 

Над пропастью во лжи

над пропастью во лжи.
а до счастья — как пешком до берлина.
так кем же мы стали, скажи?
шаг влево — и мина, шаг вправо — мина.

за окном будут чёртовы ливни хлестать,
а потом холод, снег. уйти бы до лета.
жизнь вдруг так быстро успела достать
подростков, которым плевать на советы.
вечером пишемся-плачемся в блогах,
жилеточки: твиттер, контакт и фейсбук.
а людям при встрече не скажем ни слова,
ни слова, что так тяжело без их рук.

а ночью всегда тяжелее. от прошлого,
от вида своего мятого и поношенного.
ночью бессонница гостем непрошеным
к нам, некрасивым, ненужным, брошенным.

так и живём. меняемся данными,
мечтая свалить куда-то в британию.
смс-ками пьяными, джинсами драными
с карманами рваными.
строим миражи.

над пропастью во лжи,
где до счастья — как пешком до берлина.
кем же мы стали, скажи?
шаг влево — и мина, шаг вправо — мина.

 

Hey jude

hey jude. ты остался один. давно?
нас тут много, тех, кто не нужен.
мы привыкли без лишних слов
жить, в наушники спрятав душу.
jude, так громко молчат телефоны,
все разъехались быстро подальше.
на ведь тысячи здесь, миллионы,
кому не с кем «а помнишь, как раньше?»
кому не с кем «давай, выпьем чаю?»
мы в россии, в канаде и польше.
ты привык, что никто не встречает,
но не знаешь, протянешь ли дольше.
всем так хочется, чтобы рядом,
всем так хочется. это привычка:
провожать вновь кого-то взглядом,
как последнюю электричку.
только разве нам много нужно?
миллионы, им жить бы, любя.
жить и верить: есть чувства, дружба.
и молиться. не за себя.

 

Легче

город сменяет привычки и моду,
в дождливый октябрь он похож на вокзал.
ты начнёшь улыбаться не только на фото,
отпустишь всех тех, кто тебя и не ждал.
сейчас есть ошибки и сотни вопросов,
жёсткие фразы, что крыть больше нечем.
без музыки мы бы не выжили просто,
слушай, пей чай, а потом будет легче.
сейчас голова — сборник вредных советов,
разных примеров, как делать нельзя.
ты ждёшь перемен, новый год или лето,
ищешь в толпе, кто, быть может, друзья.
но только ведь ищут джинсу в магазине,
пульт под диваном, мобильный, носок.
близких людей не найти на витрине —
появятся сами, когда придёт срок.
простишь все обиды, подколы, подножки,
сейчас ты не хочешь, но это сейчас.
забудешь про всё, заведёшь себе кошку,
они ведь намного честнее всех нас.
за окнами вечер, ты тихо вздохнёшь,
нет ведь того, кто обнял бы покрепче.
боль — лучший признак того, что живёшь,
чувствуешь. помни, потом будет легче.

 

Тоской тома йорка

устали до дрожи и хриплых ноток.
дождливой тоской тома йорка
жители серых безликих высоток
дышат, когда на душе воют волки.
вечером едут, обнявшись, в трамвае.
когда это вижу, я умираю.

хоть плачь или бейся в истерике,
стихи-одиночество — жуткая смесь.
happy end’ы бывают в америке,
в фильмах дурацких, не здесь.
здесь всё иначе, обычней, небрежней,
здесь мы лелеем в себе пустоту.
себе обещаем быть тише, прилежней
чуть сбросить вес и набрать высоту,
больше не ныть и учить языки,
не тратить без дела и пары минут,
не говорить, что вокруг мудаки.
все обещают себе. и все врут.

дни пробегают опять чёрно-белым
кадром из фильма, что скучен и глуп.
город обводят по контуру мелом,
город из тех, кто бездействует, — труп.
мы обещаем сильнее быть, лучше,
дальше идти, говорить: «i am fine».
а нас одиночество медленно душит
и разбивает о чей-то оффлайн.

 

Не сдаваться

люди встречают, играют в прятки,
люди теряют людей и себя.
мои тетрадки — мои припадки*,
где, верю, нет строчки,
написанной зря.

и всё до истерик, до коликов,
до шариков, к чёрту, за ролики
у всех молодых алкоголиков,
меланхоликов,
меняющих души и столики,
с синдромами ноября.

мы больше не светимся. только фары
город ночной берегут от кошмаров.
из одиночек составить бы пару,
чтобы глаза в глаза.

но он сидит один, скрестив ноги,
вздыхая и думая. видят боги,
полуночные монологи
срывают с людей тормоза.

скука-без-сна-одиночество —
его имя, фамилия, отчество.
никто не попросит остаться.
дремлет в метро, под глазами круги,
надписи: «не прислоняться» (к другим),
а лучше бы «не сдаваться».

 

Не горим, не светим

не горим, не светим. снова эрл грэем
руки и души замёрзшие греем,
уже не спасут литры тёплого чая.
скучаем по future. до боли скучаем.
но это сейчас. а с утра всё по новой:
холодная кухня, мурашки по телу.
— good morning, my darling. опять всё хреново?
— весь мир в понедельник достоин расстрела.
устав от скандалов, ворованной прозы,
фраз, что на сердце гниющей занозой,
устав быть на страже, держать все удары,
всё прошлое, память и прочую тару
тащить на себе, не умея быть слабым, —
пункт номер девять из правил fight club’а.

слушать сердцебиение трасс,
видишь его? он один из нас.
видишь его? человек-рок-н-ролл,
мысли-убийцы, заряженный ствол.
сильный, как все, проповедник свободы,
он человек из бойцовской породы.
все мы такие. смотри же, смелей.
видишь его? так, прошу, пожалей.

ночью добьют нас гудки в мобильных.
боже, прошу,
пожалей
всех
сильных.

 

Не в этот раз

мы играем в безумно сильных,
отчего лишь бываем жестоки.
гудками ночными в мобильных,
нас миллиарды. мы все одиноки.
греем ладони в перчатках,
едем опять до конечной.
песни оставили в нас отпечатки.
и кажется, это навечно.
навечно.

привыкли лишь музыку слышать,
чтобы забыть о потерях.
покорим однажды все крыши
промозглого Лондона.
веришь?

сентябрь нас выпил до дна,
листья запутались в перьях.
среди поседевших деревьев
осень танцует одна.
осень танцует и шепчет:
«don’t leave me,
don’t leave me…»
по тротуарам вновь хлещут ливни,
don’t leave me, держи меня крепче.

вечер открыл свои двери,
играя тягучий джаз.
мы верим в лучшее, верим.
просто
не в этот
раз.

 

Что рассказать?

а что рассказать? всё своим чередом:
дом, учёба/работа и снова же дом,
с утра просыпаюсь, конечно, с трудом.
и вроде бы даже не больно.

мысли гудят от ошибок, неврозов,
глупых статей и паршивых прогнозов,
вечных реклам, интернет-передозов,
но, впрочем, я жизнью довольна.

что рассказать? о проблемах, ненастьях,
как от письма сильно ломит запястья?
не расскажу о любви или счастье, —
в них не эксперт я, мой друг.

сейчас всё, как раньше, без планов на завтра,
в сумке тетрадь и любимый мой автор,
нет только в жизни огня ли, азарта
и тех, что обняли бы, рук.

всё хорошо, только грустно немного,
люди к себе по привычке так строги.
богу, наверное, трудно быть богом,
ведь всегда тянет стать кем-то другим.

хочешь — кричи и попробуй заплакать,
нет, мне не страшно. и нечего прятать.
хочется взять и уехать на запад,
это такие минуты.

со мной говорит лишь один человек,
и всё «абонент недоступен».

 

Привыкай

привыкай становиться старше,
не жалеть о вчерашнем дне.
это вовсе не больно/страшно —
повычёркивать всех, кто «не».
ты ведь знаешь, что было летом,
то останется в нём навсегда.
наша память даёт билеты
на безлюдные поезда.

привыкай уже быть сильнее,
не показывать людям ран.
если небо внутри темнеет,
то пора собирать чемодан.
и уйти бы в монахи, в хиппи
от невысказанной тоски.
мы опасно надолго влипли,
и никто не подаст руки.

привыкай расставаться с лишним,
чтобы им мечту не убить, —
каждый носит под сердцем жизни,
которыми мог бы жить.

привыкай идти гордо по улицам,
не вздыхать так печально, устало.
не завидовать тем, кто целуется,
ведь сердца по сути — вокзалы.
поезжай-ка туда, где не был,
полегчает. пока привыкай.
наши птицы взлетают в небо,
наперёд забронировав рай.

ты до боли мечтаешь быть лучшим,
посвящая кому-нибудь строки.
этот город ночами так душит…
привыкай. как же мы одиноки.

 

Let it be

уходим, чтоб почувствовать себя нужными,
но нас отпускают. и ночью от скуки
пернатые хиппи на кухне, простужены,
греют глинтвейном холодные руки.
all you need is love, love is all you need.
и от этих слов всё внутри болит.
и от этих слов никогда не спят они,
это синдром осени, и они не спятили,
это синдром осени, всё перегорит.
снова будет дождь, за окном прохладно,
в свитер мой укутайся. знаю, что велик.
эти вечера пахнут шоколадом
и листами старых, но любимых книг.
в гости приходи. и как можно скоро!
чайник на плите. я поставлю блюз?
время для ночных тёплых разговоров.
осенью уютней дома, в этом её плюс.

знаю, всё так странно,
эти фразы, люди.
верь лишь, что всё будет,
нам не верить рано.
верь, всё впереди.
верь лишь.
let it be.

 

Как сердцу йоко живётся без леннона

под ковриком спрячешь ключи от квартиры.
на улицы, сердце заменит гитара.
мы лондон узнали по песням земфиры,
блуждая по мокрым, в листве, тротуарам.
ты видишь их? девочки в шарфиках в парке,
в тонких перчатках, беретах, пальтишках.
в блокнотах стихи без единой помарки,
а я наизусть всё. короткая стрижка,
вечно простуженный сиплый мальчишка.
правда похожа? я, верно, в отца.
мы со стихами запрём внутри книжки
наши не нужные людям сердца.
все говорят, осень будет дождливой,
стану английский учить вечерами.
нет, я серьёзно. но как-то тоскливо,
жаль, что мы город свой не выбираем.
знаешь, так хочется кофе с гвоздикой,
плед и мечту, что ещё не потеряна.
ведь по-другому так пусто и дико,
как сердцу йоко живётся без леннона.

 

Грех нежелания понять

боже,
ну дай ты счастья тем, кто странный,
ушёл в стихи, как в монастырь.
кто одинок, а в сердце рана,
зал ожидания, пустырь.
тем, кому руки не согреет
вон тот, красивый (ведь не мой)
с синдромом дориана грея.
так тянет с пения на вой.
ну дай надежду и любовь
тем, кто ночами любит выпить,
а после плачет под битлов;
поэтам, музыкантам, хиппи.
тому, кто всё не спит, а пишет,
читает книги и поёт,
тому, кто вечно что-то ищет,
тому, кого никто не ждёт,
тому, у кого в сердце снег,
тем, кому нечего терять,
тем, кто расколот, как орех,
тем, кого некому обнять.
боже,
ведь есть ещё смертельный грех —
грех нежелания понять.

 

Вечные ценности

вечер в кафе, шелестят занавески,
в этот момент во мне что-то сломалось.
ты улыбалась совсем по-одесски,
ты улыбалась. а что нам осталось?
ночью на кухне чужой откровенности,
песни земфиры,»рассветы, закаты…»
это и есть наши вечные ценности.
может, мы правда, мы правда богаты?

 

Бросали стихи с загорающих крыш

помню, в том городе утренне-сонном
звучало: «i wish you were here, i wish…»
и мы, разбиваясь о радиоволны,
бросали стихи с загорающих крыш.

последний вагон, и столбы провожают.
с чаем стакан и раскрытая книжка.
мой старенький плеер по кругу играет
песни о главном, наверное, слишком.

слышно, как людям уже снится море,
песни пишу на обрывках билетов,
пишу на салфетках, на светлом узоре,
там, где останется вечное лето.

 

Плацкарт-блюз

рыжие кудри, мечтой опалённые,
тёплые кадры из старого кэнона.
даже пустыни казались зелёными,
как за очками глаза джона леннона.

пахнет винилами утро в плацкарте,
море блестит за вагонным стеклом.
города сердца не видно на карте,
значит, дорога и есть для нас дом.

танец по струнам израненных пальцев,
мы потерялись в своих городах.
люди по жизни такие скитальцы,
ищут приют в одноместных сердцах.

вновь остановка в объятьях рассвета,
шлю со стихами себе же посылки.
остатки винилово-пряного лета
плескались на дне недопитой бутылки.

чай поездов, остывающий в кружке,
вновь тишиной все обветрены губы.
и целое море вместилось в ракушке,
которую папа привёз мне из кубы.

 

Они одни. Они до дна

не осуждайте одиноких,
у них лишь чай и ночь без сна,
и в рифму откровений строки.
они одни. они до дна.

не осуждайте их за холод,
за то, что вновь закрылись души.
у них объятий вечный голод,
они одни. и это душит.

они одни. и дома, значит,
не могут быть ключи забыты.
они на людях не заплачут,
они одни. они надбиты.

не осуждайте недовольно
их руки вечно ледяные.
они одни. и это больно.
они одни. они живые!

не осуждайте их со злости:
«тебе всегда повсюду грустно!»
они ходить так любят в гости.
они одни. им дико пусто.

и отзвучат к ночи аккорды,
и вечер весь как пять минут.
они не жалуются. гордо
идут туда, где их не ждут.

 

Всё будет

Знаешь, всё будет, ты только держись.
музыка, солнце, в дороге рассвет.
лучше короткая яркая жизнь,
чем череда бесполезнейших лет.

и колесить по дорогам провинций,
вновь разменяв города и знакомых.
будет гитара, потёртые джинсы,
будет костёр и в пути разговоры.

всё это будет, ты только держись.
будут винилы и сцена, и сцена,
будут подъёмы, падения вниз,
даже падения эти бесценны.

если бы мы не писали стихи,
били бы точно о стены посуду.
главное верить, пусть дни не легки.
главное верить. всё будет, всё будет.

 

Люди колючие лишь от ножей в спине

Мысли под рёбрами взрывами жгучими,
взгляды блуждают по белой стене.
нам говорят: «отчего вы колючие?
— это ножи и осколки в спине».

нам говорят: «а в чернилах запястья?
это вы, видимо, только назло.
— пишут стихи уж, увы, не от счастья,
просто однажды нам не повезло».

мерить шагами всю холодность пола,
мерить словами весь холод людей.
души меняли на дух рок-н-ролла,
души меняли на ворох идей.

ночь, поезда, фонари или фары,
утренний чай и на завтрак дорога.
веря в мечту, рок-н-ролл и гитары,
как кто-то верит в себя или в бога.

пусть говорят, что тату — это пошло,
рок давно мёртв, нам пора бы к нему.
детям проклятого пьяного прошлого,
выжить нам трудно лишь по одному.

пусть у виска пальцем крутят прохожие,
сплетни по косточкам нас разберут.
mommy, прости, на тебя не похожи мы.
mommy, прости, но нам so fuckin’ good.

 

Forever seventeen

Он — музыкант, это старая школа,
навеки семнадцать, и тема закрыта.
себя возвращает страстям рок-н-ролла
по взятому сдуру дрянному кредиту.

пускай не понять интерес мой животный
к горящим глазам, голосам с хрипотцой.
принцессы мечтают о замке добротном,
принцессам не нужен такой рок-герой.

я — не принцесса, forever and ever,
я влюблена в рок-н-ролл и гитары.
пусть говорят, что без бога и веры,
пусть говорят, что мотив этот старый.

он музыкант, это жизнь и дороги,
длинные волосы, драные джинсы.
это не в принцевских правилах строгих,
он не похож на типичного принца.

семидесятых потерянный житель,
я оглянусь от внезапного шума.
крикнет вслед грубо мой демон-хранитель:
«детка, проснись уже, нахер, он умер!»

 

Профессия рок-звезда

Казалось, что он спешил жить,
спешил рассказать всё и всем,
спешил создавать и любить.
и знал, что умрёт в двадцать семь.

рок-н-ролл у него был в крови,
не ржавело ни сердце,ни чувства.
о себе не любил говорить:
раздавал по кусочку в искусстве.

раздавал по кусочку на сцене,
катался из города в город.
он ушёл. его кто-то заменит.
он ушёл, он был бешено молод.

врачи разводили руками,
таков рок-героя удел.
музыкантам не быть стариками,
как и все, он уже догорел.

рок-н-ролл — номера на салфетках,
волосы длинные, струны,
рубашки распахнуты (в клетку),
здесь ты пожизненно юный.

он знал сотни взлётов, падений,
по жизни всегда улыбался.
друзья говорили: «он гений!»
но гений однажды сломался.

он музыку миру принёс,
и ушёл из него навсегда
диагноз его — передоз,
профессия — рок-звезда.

back to top