Menu

nekrasova

Ксения Некрасова родилась в 1912 году. Родители ее неизвестны, воспитывалась вначале в приюте, потом в семье сельского учителя. Первая подборка ее стихов была опубликована в 1937 году в журнале "Октябрь". Своеобразие ее дарования, четкость и ясность ее строк, при сохранении почти детской их простоты - все это было замечено сразу. Закончить Литинститут, куда она была направлена Свердловским обкомом комсомола, ей не пришлось - началась война. Первая книга Некрасовой "Ночь на баштане" вышла в издательстве "Советский писатель" в 1955 году. Второй сборник - "А земля наша прекрасна"- вышел в свет через месяц после ее смерти в 1958 году.


      Рукописи свои она не берегла, они рассеяны по разным местам. Последний и наиболее полный сборник ( 156 страниц) был издан в 1973 году тиражом 17000 экземпляров. Сейчас это библиографическая редкость. Эти стихи взяты из него. На первой странице был помещен портрет Ксении Некрасовой работы художника Р. Фалька.

 

CКАЗКА О КОТЕ И О ЕЖЕ

И жил на свете
дымный кот.
Он мог бы быть красив и толст.
Но гребни крыш
и взлеты труб под звезды сочные влекут,–
и ожиревшему уюту
кот предпочел
                        ночную мглу.
Гулял
         по острию карнизов,
вздымая гордо
                          пышный хвост.
Пушистый встретив силуэт,
бросал воинственный привет.
Потом садился на трубу
и молча созерцал луну.

А рядом с печкой –
                              на полу –
был пойман в ящик
серый еж...
И ящик он копал вначале,
как почву прошлогодних хвой.
Не пахли доски корневищем сосен
и влажность не сочил
фанерный дерн.
Ведь землю еж,
в которой рос,
всю по крупинке перебрал,
всю по травинке перемял,
он лист к листу перелистал
и полон был своих забот,
своих тревог,
своих работ.
И, чуя под когтями сухость,
еж и земле затосковал.

Стояла осень на дворе,
и не было луны.
Тоскливо кот
под креслами сидел.
Мурлыкать он уже не мог –
все тот же ритм и тот же слог.
И был печально одинок
в дождливый вечер
                 серый кот.

А кто-то в ящике шуршал,
а кто-то в ящике вздыхал,
потом тихонечко сопел,
и звук нечаянный смолкал,
и пахло в ящике жильем.

И вот в коте
очнулся кот
лесных взъерошенных времен.
Обнюхал ящик он кругом
и лапу в ящик протянул...
...........................
Но ощущения кота
и отношение ежа
не в силах здесь я перевесть
на человеческую речь.

А после встречи
день за днем,
из странствий ночи возвратясь,
взбирался кот
на дружеский настил
и тут лежал
                  или дремал.
А кто-то в ящике шуршал,
а кто-то в ящике вздыхал,
потом тихонечко сопел,
и звук нечаянный смолкал.

И понимал, наверно, кот,–
что на земле не одинок.

 

РУССКАЯ ОСЕНЬ

За картошкой к бабушке
ходили мы.
Вышли, а на улице теплынь...
День, роняя лист осенний,
обнажая линии растений,
чистый и высокий,
встал перед людьми.
Всякий раз
я вижу эти травы,
ели эти
и стволы берез.
Почему смотреть не устаешь
миг,
и час,
и жизнь
одно и то же?...
О! Какие тайны исцеленья
в себе скрывают русские поляны,
что, прикоснувшись к ним однажды,
ты примешь меч за них,
и примешь смерть,
и вновь восстанешь,
чтоб запечатлеть
тропинки эти, и леса,
и наше небо.

 

ИСТОК

Когда неверие ко мне приходит,
стихи мои
мне кажутся плохими,
тускнеет зоркость глаза моего,–
тогда с колен
я сбрасываю доску,
что заменяет письменный мне стол,
и собирать поэзию иду
вдоль улиц громких.

Я не касаюсь проходящих,
что ходят в обтекаемых пальто
походкой чванной,-
лица у них надменны,
разрезы рта на лезвие похожи
и в глазах бесчувственность лежит.
Не интересней ли
с метельщицей заговорить?...

Как мне писать мои стихи?
Бумаги лист так мал.
А судьбы разрослись
в надширие небес.
Как уместить на четвертушке небо?

А я недавно молоко пила –
козье –
под сочно-рыжей липой
в осенний полдень.
Огромный синий воздух
гудел под ударами солнца,
а под ногами шуршала трава,
а между землею
и небом – я,
и кружка моя молока,
да еще березовый стол –
стоит для моих стихов.

И стоит под кленами скамейка,
на скамье небес не замечая,
юноша, как тонкий дождик,
пальцы милой женщины руками,
словно струны, тихо задевает.
А в ладонях у нее сирени,
у плеча кружевная пена,
и средь тишайших ресниц
обетованная земля, –
на прозрачных лугах
ни забот, ни тревог,–
одно сердце поет
в берестяной рожок
о свершенной любви.

 

УРАЛ

Лежало озеро с отбитыми краями...
Вокруг него березы трепетали,
и ели, как железные, стояли,
и хмель сучки переплетал.
Шел человек по берегу – из леса,
в больших болотных сапогах,
в дубленом буром кожухе,
и за плечами, на спине,
как лоскут осени –
                лиса
висит на кожаном ремне...

Я друга из окошка увидала,
простоволосая,
с крыльца к нему сбежала,
он целовал мне шею,
                   плечи,
                         руки,
и мне казалося, что клен могучий
касается меня листами.
Мы долго на крыльце стояли.
Колебля хвойными крылами,
лежал Урал на лапах золотых.
Электростанции,
как гнезда хрусталей,
сияли гранями в долинах.
И птицами избы
на склонах сидят
и желтыми окнами
в воду глядят.
 

УТРЕННИЙ ЭТЮД

Каждое утро
             к земле приближается солнце
и, привстав на цыпочки,
           кладет лобастую обветренную
                                      голову на горизонт
и смотрит на нас -
           или печально,
                или восхищенно,
                    или торжественно.
И от его близости земля обретает слово.
И всякая тварь начинает слагать в звуки
                              восхищение души своей.
А неумеющие звучать
дымятся синими туманами.
А солнечные лучи
                начинаются с солнца
и на лугах оканчиваются травой.
Но счастливейшие из лучей,
                         коснувшись озер,
принимают образ болотных лягушек,
животных нежных и хрупких
и до того безобразных видом своим,
что вызывают в мыслях живущих
ломкое благоговение.
А лягушки и не догадываются,
что они родня солнцу,
и только глубоко веруют зорям,
зорям утренним и вечерним.
А еще бродят между трав, и осок,
            и болотных лягушек
человеческие мальчишки.
И, как всякая поросль людская,
отличны они от зверей и птиц
воображением сердца.
И оттого-то и возникает в пространстве
между живущим и говорящим
и безначальная боль,
и бесконечное восхищение жизнью.

 

РИСУНОК

Лежали пашни под снегами...
Казалось: детская рука
нарисовала избы углем
на гребне белого холма,
полоску узкую зари
от клюквы соком провела,
снега мерцаньем оживила
и тени синькой положила.

 

ИЗ ДЕТСТВА

Я полоскала небо в речке
и на новой лыковой веревке
развесила небо сушиться.
А потом мы овечьи шубы
с отцовской спины надели
и сели
         в телегу
и с плугом
поехали в поле сеять.
Один ноги свесил с телеги
и взбалтывал воздух, как сливки,
а глаза другого глазели
в тележьи щели,
а колеса на оси,
как петушьи очи, вертелись.
Ну, а я посреди телеги,
как в деревянной сказке сидела.

 

ВЕСНА

Босоногая роща
всплеснула руками
и разогнала грачей из гнезд.
И природа,
по последнему слову техники,
тонколиственные приборы
расставила у берез,
а прохожий сказал о них,
низко склоняясь:
"Тише, пожалуйста, –
это подснежники..."

В авоське лук торчит
зелеными стрелами,
волшебное творенье
                  дождей,
                        лучей
и почв, теплынью напоенных.
Приятен лук весной
земными новостями.

Вернуться к оглавлению

Отходит равнодушие от сердца,
когда посмотришь на березовые
                            листья,
что почку открывают
в середине мая.
К младенчеству весны
с любовью припадая,
ты голову к ветвям склоняешь,
и в этот миг
походит на рассвет –
бурею битое,
грозою мытое,
жаждой опаленное
твое лицо,
мой современник нежный.

 

МОЙ ИНСТИТУТ

Тверской бульвар...
Оленьими рогами
растут заснеженные тополя,
сад Герцена, засыпанный снегами;
за легкими пуховыми ветвями
желтеет старый дом,
и греют тлеющим огнем
зажженные большие стекла.
И я сама –
торжественность и тишина –
перед засвеченным стою окном:
в окне прошел седеющий Асеев,
на нервном, как ковыль, лице
морские гавани
нестылых глаз
теплом нахлынули
на снежные покои.
Мы знаем вас,
друг молодости нашей,
чистосердечность вашего стиха
и бескорыстность светлую в поэзии.
Вот юноша поэт,
и, словно раненая птица,
косой пробор
распахнутым крчлом
на лоб задумчивый ложится,
трагедию войны сокрыв.
По лестнице идет другой,
рассеянный и молчаливый,
он знает финские заливы,
мечтательный и верный воин
и грустный, как заря, певец.

Пуховый ветер над Москвой...
Но лебеди покинут белый дом,
последний крик
с плывущих облаков
прощальной песней
ляжет на крыльцо.

(Январь 1941 г.)

* * *

Дела наши, что сделаны нами, –
                              огромного роста.
Липа и кедр городам по колено,
а ладони у нас, как кленовые листья,
                                  тонки и малы, –
на ладонь не уместишь кирпич.
И вот у таких-то
                           слабых и хрупких,
не вырастающих и до половины дерева,
из-под рук поднимаются многоэтажные
                                  здания,
протягиваются километровые мосты.
И пальцы, умеющие отделять лепестки цветов,
рассекают каменные горы.

 

УТРЕННИЙ АВТОБУС

Люблю я утренние лица
людей, идущих на работу,–
черты их вычерчены резко,
холодной вымыты водою.

Садятся рабочие люди в автобус.
Еще не бранятся
на мягких сиденьях
гражданки в шляпах модных и перьях,
и потому в автобусе нашем
доверчиво тихо.
Почти все пассажиры
читают газеты.
Проходит автобус
вдоль Красной Пресни...
Уборщица входит
с лицом сухощавым,
в синем халате
и красном платочке.
Парень в спецовке учтиво встает,
место свое уступая женщине.
А рядом сидят два маляра.
А старший маляр - спокоен и важен.
Глаза у него как сталь строги.
С ним сидит ученик молодей,
Навсегда удивленный Москвой.
А раннее утро уходит вдаль...
Автобус полон народу.
Моя остановка.
И я схожу.
Идет Москва на работу.

Утром рабочие ходят по улицам,
а ленивые телом
спят в четырех стенах.
и, конечно,
великолепие зорь
                достается рабочим.

 

СТИХИ О ЛЮБВИ

Твоей руки
коснулась я,
и зацвела сирень...
Боярышник в сквере
Большого театра
цветами покрыл шипы.
Кратчайший миг,
а весна на весь мир.
И люди прекрасней ветвей
идут, идут,
излучая любовь,
что в сердце зажглась в моем...

 

УЛИЦА
 
Волнует улица меня
неуловимою идеей,
которую назвать я не умею,
лишь стать частицей улицы могу.
Пойдем вдвоем,
читатель милый,
по вечереющей Москве
и с улицей смешаем цвет
одежд своих,
восторженность весны
с толпою разделив...
Давай присядем здесь –
в тени листвы –
и будем лица проходящих
читать, как лучшие стихи.

И город встал,
касаясь облаков,
одетый в камень
и украшен медью.
И в окнах зори отражались.
И вальсы, как грядущие, звучали,
и синими огнями загорались
вечерние рекламы на фасадах.
И на безлиственных сучках
цвел чашечками розовый миндаль...
И множество детей,
как первые цветы,
лежали на простынках белых
и в первый раз глядели в небеса.

Вон
детский врач идет
с улыбкой Джиоконды,
дано ей травами младенцев мыть,
и солнцем вытирать,
и воздухом лечить.

Еще вон женщина прошла,
шелками стянута она,
как гусеница майского жука,
и серьги с красными камнями
висят, как люстры, под ушами,
и от безделья кисти рук
черты разумные теряют.

Две ножки в пестрых босоножках
девчонку дерзкую несли
с глазами яркими, как всплески,
на платье – яблоня в цвету.

Навстречу ей
студенты шли,
веселья звучного полны,
с умом колючим за очками
и просто с синими глазами...

Взволнованных мечтаний
город полн...
Он вечно улицами молод
и переулками бессмертно стар.

Здоровенные парни
мостят мостовую.
Солнце их палит лучами,
шей медью покрывает,
ветер пылью овевает
четь насмешливые лица.

А девчонки у машин,
вея желтые пески,
словно камешки роняют
проголосные стихи:

"Мастер наш, Иван Петрович,
носит давнюю мечту:
голубыми тротуарами
асфальтировать Москву".

А старый мастер,
могуч да широк,
грудь как колокол,
в белой рубахе,
сидит на коленях посреди
                        мостовой,
камень к камню в ряды кладет,
как ткач шелка , мостовую ткет.

Долго я стою перед ними, –
вижу в них я корни всходов
будущих культур и музык.

 

СЛЕПОЙ

По тротуару идет слепой,
а кругом деревья в цвету.
Рукой ощущает он
форму резных ветвей.
Вот акации мелкий лист,
у каштана литая зыбь.
И цветы, как иголки звезд,
касаются рук его.
Тише, строчки мои,
не шумите в стихах:
человек постигает лицо вещей.
Если очи взяла война –
ладони глядят его,
десять зрачков на пальцах его,
и огромный мир впереди.

 

ЧАША В СКВЕРЕ

Меж стволов березовых у сквера
возвышалась мраморная чаша;
листья виноградные из камня
чаши основанье обвивали.
И девчонка в ватной душегрейке,
в яркой, как зарницы, юбке,
протирала тряпкою холщовой
каменные гроздья по бокам.
Мрамор для нее -
                не камень бессердечный.
Девушка фасады лицевала
мрамором на Ленинских горах.
И еще в свои семнадцать весен
наблюдала изморозь на окнах
и рисунки трав на огородах,
острых елей тонкие черты.
И сейчас, рассматривая чашу,
вдруг вплетенный в мраморные стебли
Цвет укропа каменный находит,
высеченный четко и красиво.
Рос укроп на огородах буйно;
раньше ей и в мысль не приходило,
чтобы будничный укроп на грубом камне
восхищал людей
                           тончайшею резьбою.
Так, смывая пыль на высечках и гранях
и разглядывая каменные травы,
для себя она негаданно постигла
единенье жизни и искусства.
Прошлогодний лист из чаши выметает
и водою наливает чашу,
и от влаги оживает мрамор
и сквозит прожилками из недр.

И с обветренными девушка руками,
в ссадинах от ветра и воды,
в алой юбке,
                  пред зарей вечерней,
с легкими, как пламень, волосами
и с глазами, полными раздумья,
тихо перед вазою стоит,
вытирая пальцы о холстину.

И в такой вот час и возникает
светлое желанье стать ученым
или зодчим, мудрым и суровым,
чтобы все, что видишь, все, что понял,
от себя народу передать.

 

МЫСЛИ

Шла по Пушкинскому скверу,-
вокруг каждая травинка цвела.
Увидала юношу и девушку -
в юности лица у людей бывают
как цветы,
и каждое поколение
ощущает юность свою
как новость...

ДНЕВНОЕ КИНО В БУДНИ

Перед началом сеанса -
                      инрали скрипки.
И абажуры на блестящих ножках
                             алели изнутри,
                             как горные тюльпаны.
Старушки чопорно под абажурами сидели
и кушали халву по дедовской старинке -
чуть отодвинув пальчик от руки.
И на груди у них желтели кружева
и бантики из лент,
что отмерцали на земле.
А девушки без рюшей и без кружев,
лишь с ободками нежных крепдешинов
                           вкруг смуглых шей,
чуть набок голову склонив
и глаз кокетливо скосив,
мороженое
в вафельных стаканах
откусывали крупными кусками
и, не жуя, глотали льдистые куски.
А скрипки все тихонечко играли,
и люди молча отдыхали,
и красные тюльпаны зажигали
                         по залу
                                венчики огней.
И толстый кот
ходил между рядами,
поставив знаком восклицанья
пышный хвост.

 

ПОД МОСКВОЙ

Сердитоглазые официантки,
роняя колкие слова,
подавали кушанья
на красно-желтых подносах
желающим пить и есть.
Ощущались медвежьи аппетиты
у сезонников за столом,
большеруких
и груболицых.
Много ездили,
много видели,
города построили для людей,-
барахла не нажили,
да ума
прибавили.
Идут по жизни мужики,
одаряя встречных-поперечных
жемчугами русской речи
от щедрот немереной души.

Пил высокий, чернобровый,
плечи как сажень,
галстук новый,
пиджак новый,
при часах ремень.
А другой был ростом ниже,
но в кости широк
и,как всякий лесоруб,
красен на лицо.
На щеках - ветров ожог,
на висках - зимы налет.
А старушка-выпивушка
у стола сидит
и умильно и сердечно
на друзей глядит.
В кружке с пивом у нее
огоньки горят,
а на беленьком платочке
пятаки лежат.

И на окнах занавески
вышиты руками -
белой ниткой по батисту
льдистыми цветами...

А кругом народ ядреный
утверждает жизнь -
щи с бараниной хлебает,
смачно пивом запивает,
белым хлебом заедает.

Как мне писать мои стихи?
бумаги лист так мал.
А судьбы разрослись
в надширие небес.
Как уместить на четвертушке небо?

 

КОНЕЦ ДНЯ

Между двух гор
ставили дом машины.
Стояли женщины
на строящихся стенах,
и клали кирпичи,
и возвышали цех

Склонялся час к шести,
и медленно кирпичный брус
сошел с ладони,
движеньем затихающим
оканчивая день.

И ослабели сухожилья,
натянутые в локтевых изгибах,
звенящие от подниманья бревен,
от напряженья сдвинутых вещей,

И отделились руки от труда,
и матерьялы встали по местам,
и принял звук работ
обличие предметов.

 
ЛОПАТА

Лопата я
и тем горда,
и мной хозяин горд.
Я полпланеты на зубок
в труде перебрала.

Меня венцами не прельстишь-
венцы у королей,
а я копаю у корней,
что кормят всяких королей...

А я копала в старину,
копаю и сейчас.
И буду почву рассекать,
куда народ свергает знать,
когда наступит на мозоль
неповоротливый король.

Лопата я
и тем горда,
и мной хозяин горд.
Я полпланеты на зубок
в труде перебрала.
О! Знаю я и что и как,
на чем лежит земля.
Но лучше всех
идти домой
с хозяином вдвоем:
я на плече его лежу.

 

АРХЕОЛОГ

Подошвы гор погружены
втенисто-пышные сады.
В спотивной клетчатой рубахе
на камне юноша сидит.
Лежат лопаты перед ним
и черепки
                от выветренных царств.
А он на камне все сидит
и все забытые стихи
на древнеалом языке
задумчиво поет.

Слова мои -
           как корневища.
А мысль -
           как почвы перегной.
Как сделать мне,
чтоб корневище ствол дало
и кончиками веток зацвело?...
 


РАЗДУМЬЕ

На столе открытый лист бумаги,
чистый, как нетронутая совесть.
Что-то запишу я
              в памяти моей?...
Почему-то первыми на ум
                        идут печали,
но проходят и уходят беды,
а в конечном счете остается
солнце, утверждающее жизнь.

 

ДЕНЬ
 
С утра я целый день стирала,
а в полдень вышла за порог
к колодцу за водой.
От долгого стояния в наклон
чуть-чуть покалывало поясницу
и руки от движенья вдоль
ломило от ладоней до плеча.

А в улице лежала тишина,
такая тишина,
что звук слетающих снежинок
был слышен гаммой,
как будто неумелою рукою
проигрывает малое дитя:
слетают до и ля
и звездочками покрывают землю.

Напротив домики
в снегурочных снегах стояли,
и опадающие листья
казалися
как полушубки в заячьих мехах.
И ягоды краснеющей рябины
одел в чепцы холстиновые
                        иней.

В середине улицы
косматая собака
валялась на снегу
уставив в небо нос.

Я цепь к ведру веревкой привязала
и стала медленно
спускать валек.

И надо всем стояла тишина.

1946


* * *

Лежат намятыми плодами
снега февральские у ног.
Колоть дрова
привыкла я:
топор блестящий занесешь
над гулким белым чурбаком,
На пень поставленным ребром.
       Удар!-
И звук как от струны.
Звенит топор о чурбаки,
и, как литые чугуны,
звенят поенья, и мороз,
         и мой топор,
         и взмах,
          и вздох.

Лежат намятыми плодами
снега февральские у ног,
и утро с синими следами
по небу облаком плывет.

1946

 

* * *

Стояла белая зима,
дыхание снегов
весну напоминая.
Игольчатый снежок
роняли облака.
И белые поляны разделяя,
река, как нефть,
                не замерзая,
текла в пологих берегах.

 

РУССКИЙ ДЕНЬ

И густо снег летел из туч...
И вдруг зари багровый луч
поверхность мглистую задел –
сугроб в тиши зарозовел,
старинным серебром отяжелели
на бурых бревнах
шапки крыш,
и небеса, как васильки,
вдруг синим цветом зацвели,
и мощные стволы
вздымались из снегов,
пронзая прутьями сучков
оплыв сияющих сосулек.
И восхищенный взор мой ликовал,
и удивлений дивный трепет
чуть-чуть покалывал виски,–
и плакать можжно,
и писать стихи.

Вон крестики сорочьих лап,
как вышивки девичьи на холстах...

И предо мной предстал народ,
рожденный в ярости метелей
и от младенческих мгновений
и до белеющих седин
живущий чуткой красотою.

Храните родину мою!
Ее берез не забывайте,
ее снегов не покидайте.

Из года в год
     хожу я по земле.
И за зимой зима
    проходит под ногами.
И день за днем гляжу на снег
и наглядеться не могу снегами...
     Вот и сейчас
на черностволье лиц
снег синий молнией возник.

О, сердце у людей, живущих здесь,
должно она любезным быть
     от этих зим.
Прозрачным быть оно должно
и совесть белую, как снег,
нести в себе.

Шел белый снег
на белые поляны.
И молнии мерцали на ветвях...

 

АНКА

От весны до осени
выгоняла Анка
птиц на просеки –
возле речки голубой.

А лицо у Аннушки в веснушках.
И косица как фасолевый ус.
И глаза у ней, как синие синицы,
округлясь, разглядывают мир.

А вожак гусиной стаи,
белый, чинный,
глюв горбом,
шею вытянет копьем,
глаз на солнышко скосит
и гусям, стоящим чинно,
что-то с гоготом и длинно
в упоенье говорит.

И девчонка с хворостинкой,
в серой кофте, босиком,
на гусиное семейство
с восхищением глядит.

Пух над речкою летит.
На осоке пух сидит.

 

МУЗЫКА

Было скрипачу семнадцать весен.
И, касаясь воздуха смычком,
юноша дорогой струн
выводил весну
навстречу людям.
И была весна изумлена,
что пред нею –
тоненькой и ломкой –
люди, умудренные делами,
затаив дыхание, сидят,
что глаза у них
от звуков потеплели,
губы стали ярче и добрей
и большие руки на коленях,
словно думы,
в тишине лежат.

Девчонки деревенские
мне рисунок
послали на оберточной бумаге,–
и утверждался на листе,
как солнце палевое, Пушкин.
Из глин цветных
так вылепляет русский
своих славян-богатырей.
Их красит огненною охрой
и золотит одежды их,
потом внутри жилищ своих
их на комод старинный ставит.
И Пушкин в пестряди цветной
жил как герой старинной сказки...    

И когда я от долгой дороги
присела на камень,
положив на пенек
карандаш и бумагу,
я увидела город фиалок.

Вздымали стебли, словно сваи,
над мхом резные терема
с одним окошком посредине,
и ярко-жедтая кайма
легла лучом вокруг окна
на фиолетовых стенах,
стелясь округлыми коврами...

Когда стоишь ты рядом,
я богатею сердцем,
я делаюсь добрей
для всех людей на свете,
я вижу днем –
на небе синем – звезды,
мне жаль ногой
коснуться листьев желтых,
я становлюсь, как воздух,
светлее и нарядней.
А ты стоишь и смотришь,
и я совсем не знаю:
ты любишь или нет.

 

КОЛЬЦО

Я очень хотела
иметь кольцо,
но мало на перстень металла,
тогда я бураны,
снега и метель
решила расплавить
в весенний ручей
и выковать обруч кольца из ручья,-
кусок бирюзовой
московской весны
я вставила камнем в кольцо.
В нем синее небо
и дно голубое,
от мраморных зданий
туманы скользят.
Огни светофора
цветными лучами
прорезали площадь
в глубинные грани,
и ветви деревьев
от множества галок,
как пальмы резные,
средь сквера стоят.
Спаяла кольцо я,
надела я перстень,
надела, а снять не хочу.

Вернуться к оглавлению

Утверждаются на земле
любовь и камень.
Люди делают из мрамора
                      вещи,
изображая в камне себя,
сохраняя в форме
движения сердца.
Камень - это стоящее время,
а любовь - мгновение сердца,
время в камне.

Вернуться к оглавлению

Берестяные поля –
белые березы.
Мглисто в серых небесах.
На березовых сучках
птички красные сидят.


ПЕСНЯ

Люди,
     а люди!
Знаете ли вы
русскую песню,
когда сердце ее
облегла тоска
и бытья бесконечная степь
изрезана дорогами неудач?
И в грусти несказанной,
           неизмеренной,
неисхоженной,
сидит русский
и поет свою песню...

Но  если душа твоя
с птичий носок,
а мысли твои
с вершок,
если жизнь
как нора ужа –
не видать тебе
песни лица.

А видели ли вы,
когда гневы идут
по сердцу ее?
В шлемах свинцовых,
в сапогах, в подковах,
на железных конях,
в ременных крестах
несут гневы
русские кары
в стальном штыке,
в большом кулаке,
в меткой пуле,
в заряженном дуле.
Идут гневы русские
без дорог проторенных,
без тропинок сеченых
по степям душ наших.

Но если душа твоя
с птичий носок,
а мысли твои с вершок,
если жизнь как нора ужа –
не видать тебе
песни лица.

А восхищались ли вы,
когда русской песне
море по колено?

...запоет гармонь,
я взмахну платком,
небеса в глазах
голубым мотком.
А народ кругом
на меня глядит.
Голова моя
серебром блестит.

Вернуться к оглавлению
Да присохнет язык к гортани
у отрицающих восточное
                      гостеприимство!
И жило много нас
в тылу,
в огромной Азии,
в горах.

Как и все,
мы пошли в кишлак -
обменятьостатки вещей
на пищу.
И лежала пыль
на одеждах наших...
Но ничего не сумели сменять мы.

Хозяин-старик пригласил нас
пройти и сесть.
Мы пыль отряхнули
и вымыли руки -
и сели за яства.
И глыбой мрамора лежало
в пиале солнечной
овечье молоко,
урюк и яблоки дышали,
орехи грецкие трещали
лепешки пресные
разламывал хозяин в угощение,
и пряно пахло
фруктами из сада
и медной утварью
осыпанной листвы.

Да присохнет язык к гортани
у отрицающих восточное гостеприимство!

 

ВДАЛИ ОТ РОДИНЫ

Сидела я на каменных ступенях -
и олеандра
дугою изогнула стебель
на фоне грецкого ореха,
лист у которого
                      так пряно-вкусно пахнет.
Кругом цвели обильные цветы.
Полутеней, оттенков и теней
здесь не имеют яркие венцы,
и день кончается без тени,
и не суметничают здесь.

Тверской бульвар
в день зимний, снежный
стоит перело мной
у раскаленных гор,
средь выжженных песков
и глиняных ущелий,-
все белый снег
да искристый мороз...
Мне травы тонкие на стеклах,
взращенные морозом изо льда,
приятнее для глаз
и сердцу ближе,
чем настоящие цветы
в тропических жарах.
Ах! Север, север.
Здесь пряно,
пыльно,
душно,
от пестроты и яркости
болят глаза.
И так тоскливо -
по большим снегам,-
хоть горсточку бы
русского снежку
с московских улиц
вьюга принесла.


Что ты ищешь, мой стих,
преклоняя колени
у холмов погребальных?
Для чего эти листья осины
у тебя в домотканом
подоле лежат?

О поэт!
Это ж слезы,
и плачи,
и вопли
я собрал на могиле
у наших солдат.

Ты возьми их -
и сделай весну.
Слышишь, аисты
крыльями бьют
на семи голубых холмах?

На синем, синем краю -
гарбузовым цветком земли
раскрываются солнца лучи,
как орандевый шар,
как тычина в лучах,
в желтых,тыквенных лепестках.

Вскинешь к солнцу ладонь,
а в ладони - душа.
Нет.
Не душа,
не весна,
а любовь!


ГОРНЫЙ ФЕВРАЛЬ

Ах! Какие здесь луны
стоят в вечерах
                          и в ночах
в конце февраля,
когда на склонах снега,
когда воздух, как раздавленный
плод,
по рукам,
по щекам по ресницам течет
ароматом весны,
прилипая к устам.
Ах!
   какие
        голубые
               огни
                   от луны
освещают холм
и котловину, грязную днем;
при луне она - голубой цветок
с лепестками зубчатых гор.
В сердцевине цветка - дома,
золотые тычинки
огней-фонарей,
и над всем тишина, небеса,
голубые снега на горах.

 

ВЕСНА В ТАШКЕНТЕ

Вся неделя моя -
одержимое беспокойство.
Шебаршат на душе сверчки
и смычками цепляют
нервы мои.
И от их
сучковатой игры
нет покоя в моей груди,
и хожу,
            и хожу,
                         и хожу
по Ташкенту
в деревьях я...


АННЕ АХМАТОВОЙ

А я встала нынче
на рассвете...
Глянула -
а дом попался в сети
из зеленых черенков и почек
и из тонких,
словно тина, веток.
Обошла я все дома в квартале -
город весь в тенетах трепетал.
Спрашивала я прохожих -
где же пряхи,
что сплетали сети?
На меня глядели с удивленьем
и в ответ таращили глаза.

Вы скворцов
доверчивей все, люди!-
думаете, это листья?
Просто яблони
и просто груши?...

Вот проходит мимо
женщина
под рябью...
Голова седая,
а лицо как стебель,
а глаза как серый
тучегонный ветер...
- Здравствуйте, поэт, -
сказала я учтиво.

Жаловалась Анна:
- А я встала рано
и в окно увидела цветы...
А в моем стакане
розы с прошлых весен -
все не сохли розы.
Из друзей никто мне нынче
не принес весны.
Я сейчас с мальчишкой
здесь, на тротуаре,
из-за ветки вишни
чуть не подралась.
Все равно всю ветку
оборвет мальчишка...

И проходит дальше.
Голова седая,
а лицо как стебель,
а глаза как серый
тучегонный ветер.
И ложатся под ноги ей тени
облачками...
львами...
с гривами цветов...

 

В КОТЛОВИНЕ ХРЕБТА АЛАТАУ

Стихотворение, возникшее от роз, неба и весны

Жил-был Саваоф на свете.
Люди его называют - бог,
а по-моему, он -
                прадед поэтов.
Был огромен, как небо, бог,
и седина покрывала
виски и затылок его.
Реки соков
текли по мускулам рук и ног
и впадали голубыми руслами
в стволовидную шею его,
поднимая лицо,
как прозрачную гроздь.
В обширном молчании
шел по светилам поэт,
а сбоку земля моя -
над сугробами белого камня
тихо несла голубеющий свет,
лезвием горных вершин
отсекая утро и ночь.
Желтые ветви зорь
падали, золотом расписав
камни в дымчатых вечерах.
И ошеломленный поэт,
брови вверх приподняв углом,
встал поперек пути
и, планету схватив за хребет,
положил ее между ног
и сел.
И камень,
что может другие камни строгать,
нашел среди гор поэт
и, отломив от хребта кусок,
сделал крупный резец себе.
И землю вертел вруках,
от видения нем
и богатством матери горд.
И долго сидел
над землей Саваоф,
высекая замысел свой.
А когда он руки свои
отделил от работ,
положив у ступни отупелый резец,
и встал -
тончайшей розой
из мраморных гор
лежала земля...

Так вот - без тревог и сомнений -
идет по земле
человеческий гений...
 
1944

 

ЧЕСНОК

Очень вкусен
горный чеснок
             в мае.
И я пошла за ним
                в горы.
На склонах лежали
знаменами маки.
Навстречу бежали
широколунные киргизята
с охапками красных тюльпанов.
Шли чинно,
рукой подперев на плечах
                        горизонты
за водой к роднику
молодые киргизки.
Из-под шелковых шалей
на длинные косы
сыпали блики
пунцовые маки.
А на самой высокой вершине,
над смертью и жизнью,
стоял длинноухий,
стоял черноокий
осел,
упираясь
копытцами в камни.
И мне стало забавно.
Обычно душа моя
в тяжелое время
старалась забраться
поглубже в путь сердца
и тихо сидеть там.
Но животное было
так тонко
очерчено умной природой,
так мудро
водило ушами
на фоне огромного
синего неба,
а чеснок
так едуч
и так сладок,
что миг этот чудный
осветил мои мысли
и мозг мой,
и все стало просто...

1944

 

ОСЕНЬ У СНЕГОВЫХ ВЕРШИН

Каждый день,
возвращаясь с обедом,
я мимо горы прохожу.
Удивляет она меня.
На вершине её кишлак -
и ни заборов,
ни стен,
ни оград
вокруг его жилищ не стоит-
ни единого дерева нет,
                      ни куста.
И со всех горизонтов
дуют ветры,-
дрогнут на небе
серые тучи
и, лапы раскинув,
и пасти разинув,
и выгнув пластами
звериную спину,
рушатся с неба
на склоны горы,
кибитки киргизов
сглотнув на пути.
И когда
на вершине хмарь-
в котловине у нас
                 дождь
или гроза,
          или слякотно сеет крупа...
И думаю я:
как же выдержала высь?
К моим дверям
спускался склон горы,
весь бурый и колючий.
И тонкая ослиная дорога
на белой пыли
устремилась ввысь,-
то пряталась в тени,
то поднималась вновь,
лиловая от сени облаков...
Два башмака
стоят у нашего порога-
прекраснейшие из башмаков людских,-
пожалуй, больше б им пристало
                             названье: корабли,
так велики обширные носки,
и задники прочны,
и расстоянье меж бортами
просторно и удобно для ноги,
и шерсть козлиная легла на стельки.
И я сама в нехоженых краях
шла, не боясь,
                     за кожаными башмаками:
великолепно в них шагал тогда
мой милый друг.
О, мой возлюбленный
из молодости нашей!
И множество земель мы вместе исходили,
и разные мы слышали языки,
и горе видели,
и победили горе,
и утренние радостные страны
ложились в красках на мои листы.
Стоит на печи горшок.
Пчелиный тает воск в горшке
для смазывания воском ран
     на грушевых стволах,
     и яблонях,
     и вишнях.
А у печи сидит солдат...
еще пыль не сошла с сапог,
еще пот не обсох с дорог,
и шинель от спины до полы
пахнет порохом от войны,
и глядит из его зрачков
боль разбомбленных городов.
Лежит лучина на столе ,
пучки кудельки - на ведре.
Он на лучину вьет пучки,
приготовляя помазки.

Он мог бы молотами бить,
железо сверлами сверлить,
но две ноги,
одна рука -
и опечалена судьба.
И отворачивает взгляд
от бабьей утвари солдат.
Солдат встает
и, дверь раскрыв,
садится на порог.

Лежат колхозные поля
в прозрачности пространств
весенних -
и величавы и спокойны,
как мысль огромного народа
в очарованье мастерства.
Еще поля не засевали,
еще сады не зацветали,
еще на вспаханой земле,
как струны, борозды лежали,
и ветер пашни задевал,
и звук от пашни отлетал.

Солдат в безмолвии сидел,
на Родину свою глядел.
Глядел на Родину солдат -
и от огромной красоты
солдат душою потеплел.
Трава шуршала у сапог:
"Солдат с войны вернулся жив!"
И ветки вторили берез:
         "Пришел здоров!
           Пришел здоров!"
Сучок сучку передавал:
          "Врага изгнал!
            Врага изгнал!"
И шелестел поток вершин:
           "Он мир принес!
             Он мир принес!"
И с воском взяв горшок, пошел
залечивать он раны на стволах-
             на грушевых стволах
             и на вишневых тоже.
Глядите, люди, -
                девка пред солдатом
средь бела дня, насмешек не стыдясь,
стоит в тени розовых акаций
и стриженную голову его
все гладит, гладит
                  легкою рукою...

 

ВОКЗАЛ

Мешки, отсвечивая ткацкою основой,
наполненные девичьим приданным,
накопленным на торфоразработках,
лежат как идолы
               у мраморных скамеек.
Чуть приоткрыв оранжевые рты,
на скамьях тихо, рядом,
одетые в стеженые пальтушки,
мордовки юные сидят...
И солдат
в ожидании своего эшелона,
какую-то до слез знакомую мелодию,
прижав баян к груди,
выводит медленно в тиши.
И сидит, как каменная баба
посреди заката на холме,
бjльшелицая,
прямоспинная,
с балалайкой в каменной руке
средних лет мордовка на мешке.
И, следя глазами за баяном,
шевелит губами в такт она.
Под рукою тоненькие струны
вторят
вдохновению солдата...

 

ДЖАМБУЛ

Ночь над Москвой
прозрачной вышиной
легла на белые столбы  
                     прожекторов...
Звенит булыжник под подковой.
Наездник древний и суровый
из-за высокого угла
на площадь выезжает шагом,
и у седла висит домбра.
Косясь черничными зрачками
на незнакомые места,
конь, звонко по камням ступая,
несет по площади певца.
Синеют ели у кремля,
и тень с квадратными зубцами
откинула кремлевская стена.
Углами рассекая ночь,
навстречу путнику встает
багряный мавзолей.
И сходит Джамбул с коня,
и зеленой степью халат
спадает с сутулой спины
и свисает узорной полой
с плеч до каменных плит.
Тиха на площади земля,
и звезды на небе молчат,
и только шепотом шуршат шаги...

Старик вздохнул и сел
ссутулясь, на уступ...

"Ну, вот и я пришел к тебе.
Как я спешил увидеться с тобой!
Но разве смерть опередишь?
Был молод я,
когда седлал коня
и о пути расспрашивал людей.
Но по дороге отняла
                   судьба
и силу плеч
и черноту бровей.
И вот перед тобой стоит
поэт седой,
как вечные снега...
Еще вчера я вечером
был раб,
был гол и нищ Джамбул,
и старость кралась по пятам.
Но светлый день
               передо мной предстал,
и снова сердце и глаза мои
вечерней юности полны,
и в предвечерний нежный час
с высот на землю
приплывает солнце,
я старческой рукой его, пожалуй,
могу еще, как внука приласкать..."

 

ЗАКОНЧЕН ДЕНЬ РАБОТ

Мой умный друг -
железный экскаватор -
чуть-чуть устал,
для моря расчищая дно, -
он шею вытянул
к багряному закату
и, челюсти раскрыв, зевнул...
И паклей вытер кулаки
и зашагал домой
               через пески.
И словно ломоть сочной дыни,
повисла желтая луна
над экскаватором в пустыне.

 

* * *

Это не небо,
а ткань,
привязанная к стволам,-
голубая парча
с золотыми пчелами
и россыпью звезд
на древесных сучках...   

 

МАЛЬЧИК

Сандал - это так просто:
посередине кибитки яма,
а над ямою низенький столик,
он покрыт одеялом,
похожим на тюльпанное поле.
В яму углей горячих насыпают,
под одеялом протянут ноги
и сидят вокруг теплыни люди,
от работы дневной отдыхая.
А на стенах висят тарелки.
Ярче неба в тарелках звезды,
и красивей луны
пиалы
на уступчивых нишах стоят.
И синее морей одеяла
друг на друге лежат.
Но чудесней всего на свете
в глинобитной кибитке киргиза
баранчук -
годовалый мальчик;
он в пухлом халате на вате,
азиатским платком подпоясан.
Перламутровых пуговок ряд
на спине у халата звездится,
и ястреба легкие перья
в тюбитейке пучком стоят.
Как огонь,
                он древнее древних,
он киргизов гордых наследник,
он родитель людей нерожденных,
годовалый сидит у бабая,
и глазищи в косых разрезах
обливают потоком счастья
         мир и солнце,
                       себя и свет.


* * *

О лес!
Опять я у твоих корней,
склонясь,
разглядываю травы.
И без раздумья -
                все оставив -
иду по тропам
             средь весны,
и ощущения мои
повисли надо мной шатрами
зелено-пепельной листвы...

Под вечер солнце соками земными
из рек дымящихся
и радужных озер
досыта напилось,
и, бражности не выдержав земной,
оно шатнулось раз, другой
и село,
вытянув лучи,
на край прятнейшей земли.

Сгущались сумерки в садах,
и небо
синее, как папиросная бумага,
натянутое на обруч горизонта,
на яблоневый снежный цвет
бросало тень.

Ах, эти яблони в цвету
у белых хат...
Их ветви в лепестках
напоминают мне Урал,
засыпанный сугробами,
увязнувший в снегах.

Да, был вечер.
Без слов, без звуков.
Лежала дума на челе
успокоенной тишины.
О чем?

Не надо слов.
Имей большое сердце,
и ты поймешь величие полей,
величие земли.

Косились в сторону
из окон огоньки.
И в их лучах,
как слезы ребятишек,
роняли ветки наземь
свои вишневые цветы.


 
СИРЕНЬ

Встретила я
куст сирени в саду.
Он упруго
и густо
рос из земли,
и, как голых детей,
поднимал он цветы
в честь здоровья людей,
в честь дождей
                         и любви.
Луна,
как маятника диск,
чуть колебалась над землей,
и степь лежала, как ладонь
натруженной земли.
Посредине степи - костер,
во все стороны - тишина,
и, спиной прислонясь
                    к небесам,
сидят парни вокруг огня...

 

НА ЗАКАТЕ

Я сидела ниже травы,
тише листвы.
А выше моей головы
цвели на грядах цветы.
И лиловые залы видела я
и оранжевое убранство их.

Цветочный паломник -
косматый шмель -
и дом голубой
на зеленом стебле.
Не стуча, не спрося, влетел,
а в зале чаши
нет никого,
и тычинки стволов пусты,
и лапы шмелю ни к чему
без желтых следов пыльцы.
И незваный гость
зажужжал в усы
и вылетел вон, сердясь.

А в синем небе гасла заря,
и в цветах закрывался вход...


УТРО

Я завершила мысль,
вместив ее в три слова.
Слова, как лепестки
ощипанных ромашек,
трепещут на столе.
Довольная
                  я вытерла перо
и голову от строк приподняла.
В подвал упали из окна
концы лучей
от утреннего солнца...


НОЧНОЕ

На земле,
как на старенькой крыше,
сложив темные крылья,
стояла лунная ночь.

Где-то скрипка тонко,
как биение крови,
без слов улетала с земли.
И падали в траву
со стуком яблоки.
И резко вскрикивали
птицы в полусне.

Мятежность дум
проходит от березовых листьев,
что потеряли почку к середине мая.
От очертания ветвей,
струящихся с коричневых сучков,
            как тонкие дожди.
И с мысли пыль стирают
               хрупкие цветы,
что вновь из трубочек
выходят в прошлогодних хвоях.
 
1947


* * *

Сидят вороны на пеньке:
коробочками мака
на дымчатых зобах
две серых головы
таинственно шуршат,
таращится в оранжевых кругах
вороний глаз -
вороньи тайны в нем лежат.
И заглянула я в зрачки
и вдруг - очки
взглянули на меня,
седые волосы в кружок
и отложной воротничок.

 

МОИ СТИХИ

Мои стихи...
Они добры и к травам.
Они хотят хорошего домам.
И кланяются первыми при встрече
с людьми рабочими.

Мои стихи...
Они стоят учениками
перед поэзией полей,
когда сограждане мои
идут в поля
ведут машины.

И слышит стих мой,
как корни в почве
                 собирают влагу
и как восходят над землею
от корневищ могучие стволы.


КРУГ

Ставили новый дом:
рыл экскаватор землю;
что в ней -
в машине ,
ясно все:
по миллиметрам собраны детали,
и пониманья нет-
бесчувственность одна.
Но почему толпа,
забыв летящие дела,
стоит, очарованием томима?
И отчего?
Он кажется животным чудным
со множеством частей
от множества собратов -
бока и брюхо от слона,
жирафья с перекрестом шея,
с зубастой пастью бегемота
ковшеобразная глава.
А может, нет машины перед нами?
А может, это кровь,
что движет и людьми
и сотворенью разума
очеловеченье дает?


ХЛЕБ

Не бросай на пол
хлебные крошки,
не топчи ногами,
пищу людскую,-
уважай ломоть
всякого хлеба,-
хлебом жив человек.
И не надо нам, людям, к хлебу
относиться презрительно, чванно:
ни к простому, ни к просяному,
ни к пшеничному, ни к ржаному.


ИЗБА

В доме бабушки моей
печка русская медведицей,
с ярко-красной душой -
помогает людям жить:
хлебы печь,
да щи варить,
да за печкой
и на печке
сказки милые таить.


ОГНИ

Горностаевый вечер -
он накинул на серые плечи
снежную шкуру
с хвостами снежинок...
Все как в детстве,
но я уже не буду
от стен отцарапывать льдинок
и, калачиком ноги, сидеть на окне,
нос расплюснув в стекло.
За окном в темноте
тени виснут в углах,
и, как Баба-Яга,
надо мною топорщится страх.
из сугробов ползет тишина,
заползает в трубу ,
и из печки глядит в темноту на меня
слепая ее башка.

Ровно в девять с шахт гудели гудки,
из-за белых готических елей
появлялися черные тени
и в сугробах играли вдогонки
золотые от ламп огоньки.
Да, огни...
Вот уже мне двадцать три!
И девчонка, и мысли ее
убежали назад...
А огни, как и прежде,
каждый вечер горят и горят...

 

РАЗГОВОР СО СТОЛОМ

Мой стол
мой нежный,
деревянный друг,
все ты молчишь,
из года в год стоишь
в таинственном углу.
О чем молчишь?
Чьих рук тепло ты бережешь?
Раскрой дарохраненье лет!

Молчание плывет в ответ.
Лишь черь резной
на выгнутой ноге стола
скрипит:
- Ах, сердце человечье
так беспечно.
Вещь не доверит
таинства ему.
Предмета суть
есть совершенство мозга.
А сердце -
сердце что ж - цветок,
само взойдет,
само цветет,
само завянет и уйдет.
А вещь без старости жива
и без младенчества ясна.
И не расспрашивай стола .
коль ты поэт...

Белые розы
увяли в стаканах,
лунные блики
лежат на столе
И я, рукою касаясь резьбы,
говорю:
мой стол,
мой мудрый друг,
прости, пожалуйста, меня!

back to top