Menu

neldihen

Сергей Евгеньевич Нельдихен (1891, Таганрог — 1942) — российский поэт-примитивист, член гумилевского третьего «Цеха поэтов» (1921—1923).

Сергей Нельдихен-Ауслендер родился 27 сентября (9 октября) 1891 в Таганроге в семье отставного генерала Евгения Альбертовича Нельдихена, участника русско-турецкой войны 1877—1878 годов, бывшего начальника 1-го Тифлисского лазарета. Детство провёл в Ростове, где некоторое время учился в одной из мужских гимназий. Окончил военное училище и Харьковский университет. Участник Первой мировой войны. Служил на Балтийском флоте.

Вторую часть фамилии ему пришлось отбросить, ибо в России уже был известен писатель Сергей Ауслендер.

Входил в акмеистическую группу «Цех поэтов» и в Петроградский союз поэтов.

На заседания литературной студии «Звучащая раковина», которой руководил Николай Гумилёв, являлся с большой морковью в нагрудном кармане.

В 1922—1923 годах С. Е. Нельдихен печатался в редактировавшемся Михаилом Кузминым альманахе «Абраксас».

В 1929 году книга Нельдихена «С девятнадцатой страницы» была квалифицирована как «манифест классового врага в поэзии». В 1931 году Сергей Нельдихен был арестован и на три года выслан в Алма-Ату. В 1933 году, находясь в ссылке в Казахстане, отправил Борису Эйхенбауму рукописную книгу «Гражданское мужество».

С 1934 года снова жил в Ленинграде.

Живя в Ленинграде на улице Герцена, был официально прописан в Твери, а потом в Малом Ярославце. Перед самой войной переехал в Москву и оформил московскую прописку. В эти годы он работал в «Пионерской правде» и в Доме художественного воспитания детей.

Последний известный текст Сергея Нельдихена был напечатан в 1-м номере «Литературного обозрения» за 1941 год и был посвящен Козьме Пруткову.

Сразу после начала войны, 30 июня, он был вновь «превентивно» арестован. Погиб в 1942 году в ГУЛаге, обстоятельства и дата гибели неизвестны.

 

О нём

«Нельдихен в соответствии с духом эпохи сочинял литературные манифесты. Прозванный скорее иронически, нежели всерьез, „русским Уитменом“, он и в самом деле ратовал за максимальное сближение стиха и прозы, за „литературный синтетизм“. Придумав то, что позже придумают конструктивисты, поэт тем самым перебежал дорогу Сельвинскому со товарищи. В кровавых (и метафорически, и в почти прямом смысле слова) литературных битвах конца 20-х Нельдихен не мог не проиграть: литературный одиночка („Цех поэтов“ к тому времени, разумеется, распался), он не мог рассчитывать на поддержку группы. Даже обэриуты, будучи маргиналами, могли позволить себе шум и скандал, поскольку на них работал механизм тусовки. Нельдихен был вытеснен не только из литературного процесса, но и фактически из истории культуры. Печатаясь как детский поэт и как автор речевок для красноармейцев, он постепенно уходил в тень, которая с неизбежным автоматизмом поглотила его вполне тривиальным способом: Нельдихен был арестован и погиб в 1942-м в заключении» — Данила Давыдов, 2004.

«Сергей Нельдихен, один из участников гумилевского „Цеха поэтов“ — сегодня не слишком хорошо известен даже специалистам по поэзии начала двадцатого века. Вышедшая книга — первое репрезентативное собрание текстов этого замечательного автора. Нельдихен поэт не просто со своей интонацией, своим голосом, поэтическим строем, который как будто позволяет перекинуть мостик от поэтов, условно говоря, гумилевской школы, к обэриутам. Нельдихен поэт со своим взглядом на поэтическое творчество в частности и творчество вообще, экспериментатор, который пробовал свои силы в синтетических жанрах, скажем, фрагментарной, афористичной прозе, или поэморомане „Праздник (Илья Радалет)“. И в лучших своих стихах он добивается удивительной выразительности» — Николай Александров, 2013.

_______________________________________________


Женщины

...Женщины,
двухсполовинойаршинные куклы,
Хохочущие, бугристотелые,
Мягкогубые,
прозрачноглазые,
каштанововолосые,
Носящие всевозможные
распашонки и матовые
висюльки-серьги,
Любящие мои альтоголосые
проповеди и плохие
хозяйки -
О, как волнуют меня такие
женщины!

1922

 
Летними вечерами мы...

Летними вечерами мы
играем в прятки, в горелки,
в жмурки.
Дети, когда вы играете, вы
не бываете так веселы, -
Вы веселитесь,
прыгаете,
потому что в вас много
мышиного, стрекозиного,
заячьего,
Ваше веселье и ваша дружба недолговременны и
случайны, -
Кто-нибудь из вас упадет,
разобьет себе нос, - и вы
плачете...
...Мы же взрослые
мужчины
и женщины,
Мы все влюблены друг
в друга,
И нам приятно видеть мир
таким,
как он есть в
действительности.

1921

 

От старости скрипит земная ось...

От старости скрипит земная ось:
На ней вертелся долгими веками
Тяжелый шар, дымящийся парами,
Огнем, водой пронизанный насквозь.

И мастера у Бога не нашлось,
И Он решил, что люди могут сами
Ее исправить рыжими руками,
Ведь многое в делах им удалось.

Но человек из своего жилища
Давно устроил для себя кладбища
И к звукам разрушения привык.

И лишь один над пеплом у обрыва
Поднял глаза змеиного отлива,
И это был озлобленный калмык.

1922

 

Отшельник-эскимос запряг собак...

Отшельник-эскимос запряг собак
И на охоту выехал на льдины;
Хотелось свежей вкусной моржевины,
При запахе ее вкусней табак.

На севере конец оси земной,
Точеноребрый стержень заржавелый
Погнулся, терся ком оледенелый,
Скрипел в воронке синеватый слой.

И эскимос услышал странный скрип:
Кто там на льдине будто кости пилит?
На берегу нигде моржи не выли,
Графитный лед полосками прилип.

Подъехать посмотреть, кто костепил?
Собаки дернулись, кусая, лая…
О чудо! странная какая свая.
И сани эскимос остановил.

Хорошая находка, летний дом
На этой свае был бы очень крепок!
Попробовать свалить? Льдяных прилепок
На нем не много, обрублю багром.

Качнул — шатается в хромой дыре,
Качнул еще и вытянул из ямы,
Перебирая плоскими руками,
Запахло на снегу, как на костре.

Поднял, донес до льдин, лежащих вкось,
Но столб о что-то в небе зацепился
Концом невидным — эскимос скривился,
Споткнулся, выронил земную ось.

И медленно проткнулся хриплый лед,
И ось прошла сквозь ком, застряла туго,
Ком наклонился на седьмую круга —
Окрасил льдины солнечный восход.

Какая небывалая зима!
Февраль, а поле пестрая решетка;
Озерное стекло прозрачно, четко,
Как цейссовский двойной анастигмат!

У Пулковских раскрытых горловин
К подзорным трубам липнут астрономы:
Залиты солнцем ледяные комы
От неизвестных никому причин.

1922

 

Сегодня день моего рождения

Мои родители, люди самые обыкновенные,
Держали меня в комнатах до девятилетнего возраста,
Заботились обо мне по-своему,
Не пускали меня на улицу,
Приучили не играть с дворовыми мальчиками,
А с моими сестрами сидеть скромно у парадной лестницы
На холщевых складных табуретках.
Вечерами я садился на подоконник,
Смотрел на улицу, на фонари керосиновые,
А отец мыл чайные чашки и стаканы,
И не потому, что у нас прислуги не было,
А потому, что ему нечего было делать,
Как всякому отставному воину.
Я сам научился читать азбуку;
Мне также хотелось учиться музыке,
Но на нашем рояле не действовали клавиши...

1920

 

Человек человеку — волк

— Ночью я протяну к облакам жесткокожую руку
И достану луны двухконечный отточенный крюк,
К одному острию привяжу рукоятку — бамбук
И узлы затяну липко-телой шершавой гадюкой.
С самодельною кирко-мотыгой в руке вздуто-жилой
Рано утром взбегу на бугор вороненой горы,
От лохматого солнца кусок отобью неостылый,
Сброшу вниз, на поверхность земли, под откосы, бугры.
И отбитый от солнца кусок, разгоревшийся камень
Все постройки разрушит, раздавит животных-людей,
На земле лишь останутся горы из черствых камней,
Океан и один человек, как при первом Адаме...
— В разнолиственных рощах, в садах свеже-цветных плодовых,
Где бродили в тени первобытных животных стада,
Под плодами ходил, слушал тихие свисты и ревы
Человек первосозданный, — голый, упругий, Адам,
И единый Адам синеглазый большой беззаботный
Ни забав, ни работ не нашел для себя одного;
Бог узнал, рассердился и самку создал для него,
И Адам наплодил сыновей, подражая животным... —
Я один буду жить над отбитым от солнца осколком,
Но не буду Адамом скучающим в райском саду, —
Со своей самодельной изогнутой кирко-иголкой
Я работу себе на земле закоптелой найду. —
Мне не надо готовых садов с кружевными ветвями,
Сам свой собственный сад для себя я сумею создать,
Не слезая с горы, обхвачу я кирки рукоять,
Сам один отпихну раскрасневшийся солнечный камень;
И очищу я быстро поверхность земли от развалин
И в живой океан побросаю обломки и пыль;
Птицы те, что высоко весь день над горами летали,
Будут ночью слетаться ко мне на горящий фитиль;
Разровняю я землю и, если работать устану,
Положу у подошвы горы запылившийся крюк
И руками поймаю за головы птиц-великанов,
Птичьи шеи сверну, накормлю терпеливых гадюк;
А пахучее желтое мокрое мягкое мясо
Для себя отделю от приплюснутых перьев, костей.
Жадно съем и пещеру найду посвежей, потемней,
Захочу — отдохну, не узнав от которого часа... —
Голубые обои сереют в натопленной спальне,
Весь завален подушками шелковый длинный диван,
Много круглых портретов висит, засыхает тюльпан,
Трехаршинное зеркало светит, журчит умывальник;
Как всегда, наверху опрокинута дымная яма,
В самых верхних квадратах двойного цветного окна,
Ниже — трубы торчат над неровными крышами прямо,
Между крышами в яме за дымом трясется луна... —
— Как же я дотянусь до луны и до солнца руками? —
Ведь и я — человек, как и все, трехаршинный худой,
У меня есть и спальня… О, нет, все ж я очень большой, —
У меня есть тетради и книги с моими стихами! —
Homo homini lupus est, — я же должен быть тигром,
Если волк для меня каждый стриженый зверь-человек;
Но противны мне долгие дикозвериные игры, —
Не могу я давить каждый день по одной голове...
Что стучит за окном?.. — а, опять за ограду собора
Пулеметы, двуколки везут, тащат пушку-трубу...
— Что ж, спасибо, спасибо, — скорей открывайте пальбу... —
На углу собираются люди в папахах и шпорах...
— Началось, началось, — завели броневик-пулемет,
И бегут, и орут, и ладонями кровь зажимают!.. —
Дзинь! — прорвалось стекло... — Рая!.. пуля попала… убьет...
Рая, милая Рая, проснись... не пугайся... стреляют!..

1922

 

back to top