Menu

pokushenie

Борис Юлианович Поплавский (24 мая (7 июня) 1903, Москва — 9 октября 1935, Париж) — поэт и прозаик русского зарубежья (первая волна эмиграции).

Родители Бориса Поплавского познакомились во время учёбы в консерватории. Отец, Юлиан Игнатьевич (скончался в 1958 г.), был полурусским, полулитовцем, закончил Московскую консерваторию (ученик П. И. Чайковского), но оставил музыку и занимался промышленной деятельностью. Мать, Софья Валентиновна Кохманская (скончалась в 1948 г.), принадлежала к прибалтийскому дворянскому роду, собиралась стать скрипачкой. В семье Поплавских было четверо детей. Вместе с матерью дети часто выезжали за границу, жили в Италии и Швейцарии. У Поплавского рано умерла старшая сестра Наталья (1900—1920-е), которая издала в 1917 году сборник стихов «Стихи зеленой дамы».

Наряду с русской литературой Борис Юлианович знакомился и литературой Франции, читал её в оригинале. Французский для него был вторым родным языком.

В Москве Б. Ю. Поплавский некоторое время учился во французском лицее. Там он начал писать стихи — примером для него была сестра Наталья. Развитию увлечения способствовало и то, что в доме Поплавских собирался литературно-художественный кружок, выступали поэты и музыканты.

После революции отец с младшим сыном уезжают в Харьков, затем они живут в Крыму. В январе 1919 года в Ялте в Чеховском литературном кружке состоялось первое выступление молодого поэта.

В июле, после наступления Добровольческой армии, Поплавские вернулись в континентальную Россию и поселились в Ростове-на-Дону. Там Б. Ю. Поплавский посещал литературный кружок «Никитинские субботники».

В последний период Гражданской войны Поплавский вместе с родителями отплыли в Константинополь. В это время Борис осознаёт литературу делом всей жизни. Вместе с В. А. Дукельским он создаёт местное отделение «Цеха поэтов», входит в парижские литературные группы «Гатарапак» (1921—1922 гг.), «Через» (1923—1924 гг.), Союз молодых поэтов и писателей (с 1925 г.), «Кочевье». Помимо творчества Борис Поплавский занимался религиозной философией, также его привлекала живопись, много времени он уделял искусству.

В конце мая 1921 года Поплавский вместе с отцом приехали в Париж. В 1922 году он несколько месяцев проводит в Берлине, там он работает в живописном ателье над созданием портретов. Однако в дальнейшем он уже не возвращался к изобразительному искусству. Интерес к нему проявлялся только в художественной критике, которую он размещал в журналах «Воля России», «Числа» (многие его статьи посвящены художникам русского Парижа: Марку Шагалу, Михаилу Ларионову, Абраму Минчину и др.)

С 1921 года Б. Ю. Поплавский активно участвуют в литературной жизни русского Парижа. В начале 20-х годов он является членом авангардистских «левых» объединений. В то же время поэт продолжает образование, посещая занятия на историко-филологическом факультете Сорбонны. Вскоре эти занятия пришлось ему прекратить, и в дальнейшем университетом для него стала библиотека святой Женевьевы, где он изучал книги по истории, философии и теологии. Литературная жизнь в 20-е годы концентрировалась в кафе, где собирался весь «Русский Монпарнас». Там Поплавский выступал на литературно-философских диспутах, читал свои стихи.

Поплавский скончался в Париже 9 октября 1935 вместе со своим случайным знакомым — С. Ярхо от отравления наркотическим веществом (по одной из версий, это было самоубийство, по другой — с собой покончить решил приятель Поплавского, захотевший «прихватить» кого-нибудь на тот свет).

__________________________________________________________________________________________________


Покушение Поплавского с негодными средствами


режис гейро
«твоя дружба ко мне — одно из самых ценных явлений моей жизни…»

Многие архивы до сих пор хранят тайны художников и литераторов «первой волны» русской эмиграции, творчество которых остаётся предметом либо умолчания, либо однобокого толкования. К числу подобных фигур, окружённых довольно густым туманом, следует едва ли не в первую очередь отнести Бориса Юлиановича Поплавского (1903–1935), поэта, чьи роль и значение в литературе XX века по достоинству пока не оценены.

В этой книге собраны ранние стихи Поплавского, по большей части не известные ни читателям, ни даже исследователям, а также письма и записки, адресованные его близкому другу на протяжении ряда лет — поэту, прозаику, художнику и издателю Илье Михайловичу Зданевичу (Ильязду, 1894–1975). Публикуемые материалы хранятся в парижском архиве И. Зданевича, находящемся ныне под наблюдением ассоциации «Ильязд-клуб». Автор этих строк обнаружил рукописи Поплавского более десяти лет назад, разбирая архив Ильязда [1].
____________________________

[1] Важно отметить, что ко всем имеющимся у него бумагам, связанным с именем Поплавского, Ильязд относился совершенно особенным образом. Он эти тексты как бы скрывал, рассовывая по разным пачкам, ящикам и чемоданам. Вопреки своим привычкам, он сохранял материалы, появившиеся в русской и французской печати в связи со смертью Поплавского.

В 1986 году был опубликован текст Зданевича, написанный вскоре после гибели молодого поэта [2].
____________________________

[2] Зданевич И. Борис Поплавский // Синтаксис. 1986. № 16. С. 164–169. Оригинал статьи хранился в парижском архиве Ильязда, но сейчас там его уже нет. Он, что называется, «пропал без вести», по крайней мере, не был возвращён в архив после публикации. Текст по журнальной публикации воспроизводится в настоящем издании (см. Приложение).

Можно предполагать, что это тот самый доклад Зданевича «Покушение с негодными средствами», о котором идёт речь в его записных книжках 1935 года. Ещё при жизни Поплавского, 14 января 1926 года, в узком кругу членов ассоциации «Канарейка» [3] Зданевич прочёл доклад под названием «Покушение Поплавского с негодными средствами» (текст утрачен). «Покушение с негодными средствами» — также и название стихотворения, посвящённого Зданевичу и напечатанного в сборнике Поплавского «Флаги» (1931).
_____________________________

[3] Ассоциация «Канарейка», просуществовавшая очень недолго, была основана Зданевичем в конце 1925 года. Под её эгидой Зданевич также прочёл доклады «Соль Есенина» (в тот же день, 14 января, но в другом помещении) и «Поэт и общество» (27 января).

Повторение поэтами этого выражения воспринимается как «private joke», как своеобразное «подмигивание» друг другу, точный смысл которого не всегда можно восстановить. Эта фраза встречается ещё раз — в качестве названия другого стихотворения Поплавского. Оно сохранилось в архиве Ильязда и, как можно догадываться, имеет отношение к одному неосуществлённому им издательскому замыслу…

Зданевич и Поплавский встретились в первой половине двадцатых годов — либо в конце 1921 — начале 1922 года в Париже, либо (и это вернее всего) в 1920–1921 годах в Константинополе, где оба находились в ожидании французской визы. В мае 1921 года выехал в Париж Поплавский, а в ноябре — Зданевич. С конца 1921 года они стали регулярно появляться в монпарнасских кафе, где собиралась по вечерам литературная и художественная богема. Вскоре Зданевич стал главным организатором известных вечеров и балов Союза русских художников в Париже. Оба поэта охотнее всего посещали собрания русских писателей и художников «парижской школы». Среди этого круга были люди, покинувшие Россию ещё до революции: С. Ястребцов, В. Барт, X. Сутин, М. Ларионов, Н. Гончарова, С. Шаршун, С. Ромов и другие. К ним присоединились молодые поэты — А. Гингер, Б. Божнев, Вл. Познер, художники К. Терешкович, О. Цадкин…

Были созданы литературные товарищества «Палата поэтов» и «Гатарапак». В конце 1922 года по инициативе Зданевича и С. М. Ромова (редактора журнала «Удар») эти ассоциации слились в одну группу «Через», определившую своей важнейшей задачей укрепление связей между молодыми «левыми» поэтами и художниками эмиграции, их коллегами, оставшимися в Советской России, и французскими авангардистами. Зданевич и Поплавский стали постоянными участниками поэтических вечеров группы «Через», Зданевич к тому же попытался возобновить деятельность заумного «Университета 41°», который «официально» открылся в Париже весной 1922 года. Одним из «студентов» Зданевича, а по сути дела, единственным его настоящим студентом, был Борис Поплавский.

Примечательно, что в 1921–1922 годах Поплавский считал себя живописцем, а не поэтом [4]. Возможно, именно Зданевич сыграл решающую роль в происшедших в нём переменах. Поплавский в посвящении к одному из публикуемых в этой книге стихотворений называет тифлисского заумника своим учителем. И это не просто риторика. Зданевич, будучи старше Поплавского на девять богатых литературными событиями лет, оказывал немалое влияние на него и других эмигрантских поэтов молодого поколения. В сущности, он был их старшим литературным собратом. Один из первых русских футуристов, чья карьера в искусстве началась ещё до первой мировой войны, Зданевич был достаточно известен как основатель поэтической школы в Тифлисе, ставшей одним из самых плодотворных течений русского авангарда. Для поэтической молодёжи он был привлекателен также своим неизменно критическим отношением ко многим признанным авторитетам, в том числе из среды русской эмиграции.
______________________________

[4] Поплавскому в его художественных поисках, как видно из дневников поэта тех лет, был свойствен известный радикализм. Вот что он отмечает 10 октября 1921 г.: «Целый день дома, читаю Краснова […], пишу супрематическую композицию маслом «Сферы и ангелы» (Поплавский Б. Неизданное: Дневники, статьи, стихи, письма. М.: Христианское издательство, 1996. С. 135). — Примеч. ред.

В Париже Зданевич возродил издательство «41°», первым детищем которого стала его собственная заумная драма «лидантЮ фАрам», вышедшая летом 1923 года. За ней должны были последовать роман Зданевича «Парижачьи» и книги других поэтов. Среди прочих предполагалось издать сборники стихов А. Гингера и Б. Поплавского.

Успех Поплавского-поэта превзошёл все ожидания, недаром Зданевич писал, что в эти годы (1922–1926) «жили […] мы стихами Поплавского» [5]. В середине двадцатых годов должны были издаваться два сборника Поплавского. Первый из них — «Дирижабль неизвестного направления» — предполагалось выпустить при содействии С. М. Ромова. Книга была набрана, свёрстана, но в свет так и не вышла. По всей видимости, об этой печальной ситуации идёт речь в некоторых из писем, написанных Поплавским Зданевичу и воспроизведённых в настоящем издании.
______________________________

[5] Зданевич И. Указ. соч. С. 167.

Второй сборник должен был выпустить Зданевич. Его заглавие — «Граммофон на Северном полюсе» — возникло ещё в 1924 году. Впервые это название появляется на оборотах рукописных страниц романа Зданевича «Парижачьи». Зданевич, мастер в типографском искусстве и оформлении книг, нарисовал эскизы обложки и титульного листа издания, на которых указан предполагавшийся год выпуска книги: 1925.

Сохранившиеся в архиве Ильязда стихи Поплавского, очевидно, предназначались именно для этого сборника. Не все они, однако, относятся к 1925 году. Последние были написаны в 1926, а возможно, даже в 1927 году. Зданевич и Поплавский не теряли надежду издать книгу, но все их усилия были тщетными. Листы машинописи, оставшиеся у Зданевича, дошли до нас в очень плохом состоянии. Некачественная бумага испортилась от времени, к тому же несколько листов повреждены мышами…

Некоторые стихотворения написаны с использованием заумных или полузаумных слов, что явно свидетельствует о влиянии Зданевича на молодого поэта. В предпоследнем стихотворении публикуемой подборки, посвящённом Зданевичу, Поплавский ещё раз употребляет заумь, как будто в честь своего «учителя». Одно из заумных стихотворений Поплавского (расширенную версию стихотворения «Земба», оригинал которой, по всей видимости, утрачен) Зданевич напечатал в 1949 году в составленной им антологии «Poesie de mots inconnus» («Поэзия неведомых слов»), где оно транскрибировано латинскими буквами. В этой антологии, направленной против французского литературного движения «леттризм» («lettrisme», т. е. «буквизм»), Ильязд собрал примеры заумной поэзии, созданной авторами разных стран и времён.

Каждого поэта здесь сопровождают графические произведения какого-либо одного из любимых Ильяздом художников. Для стихотворения Поплавского Ильязд выбрал работы Сергея Ястребцова (во Франции — Серж Фера, 1881–1958). Этот живший в Париже русский художник-кубист, в своё время друживший и сотрудничавший с Г. Аполлинером (в 1917 году он иллюстрировал драму Аполлинера «Сосцы Тиресия»), был старинным приятелем Ильязда. На одном листе своей удивительной книги Ильязд как бы соединил два поколения русской эмиграции, устанавливая своего рода гармонический диалог между абстрактной графикой Фера и разорванной типографским набором заумной поэзией Поплавского. «Поэзия неведомых слов» была издана тиражом 158 экземпляров и стала библиографической редкостью.

Несколько стихотворений из планировавшегося совместно с Ильяздом сборника Поплавский всё же успел увидеть напечатанными — шесть текстов в конечном итоге вошли в его единственную прижизненную книгу «Флаги». Много позднее, в сборнике «Дирижабль неизвестного направления» (1965), подготовленном другом и душеприказчиком Поплавского Н. Татищевым, появились ещё три стихотворения из «Граммофона на Северном полюсе». Опубликованные тексты, как правило, отличаются от текстов из архива Зданевича и, возможно, представляют собой окончательные авторские версии. Последнее, однако, может быть поставлено под сомнение: как пишет Ильязд в упоминавшейся статье, рукопись «Флагов» «искромсали» издатели, а поэт даже не имел возможности держать корректуру [6].
___________________________

[6] Там же. С. 168.

Во второй половине 20-х годов в поэзии Поплавского происходят заметные изменения. Они прежде всего связаны с переменами в его жизни — в интересах, творческих ориентирах, круге общения. Бывший прежде в относительной изоляции от традиционных литературных кругов эмиграции, поэт сближается с этой средой, начинает печататься в эмигрантских журналах и сборниках. В эти годы Поплавский пишет Ильязду: «Вы меня обвиняете в том, что я выхожу „на большую дорогу человеков«, но смеем ли мы, смеем ли мы оставаться там на горе на хрустальной дорожке? […] Да, я решил „сбавить тону«, сделать себя понятным (сделаться самому себе противным) […] я не хочу умереть в неизвестности…» (см. письмо 4 в настоящем издании). Новый этап в жизни Поплавского Зданевич позднее охарактеризовал следующими словами: «охлаждение со старыми друзьями, разочарование в новых». Поплавскому казалось, продолжает Ильязд, что для него открылось «новое поле деятельности», однако эмиграция «не только ничего ему не могла дать, но и взяла у него всё, что сумела» [7]. Прежняя враждебность Ильязда к эмигрантским кругам лишь крепнет и становится чувством, близким к ревности. Об этих переживаниях Ильязда мы можем догадаться по письмам Поплавского, в особенности когда поэт считает нужным заверить своего друга: «Твоя дружба ко мне — одно из самых ценных явлений моей жизни…» (см. письмо 8).
____________________________

[7] Там же.

Развивавшаяся в Поплавском склонность к христианству и мистицизму также вызывала неодобрительное отношение Ильязда. Неверующий Зданевич, очевидно, чувствовал увеличивающийся между ними духовный разрыв и одновременно сомневался в искренности подобных поисков: не кокетство ли это молодого эмигранта? Одно из писем Поплавского к Зданевичу (письмо 5) является интереснейшим документом, отражающим жизненно-философские и мистико-религиозные воззрения поэта. Вместе с тем это письмо похоже на манифест, причём манифест, адресованный только одному, близкому человеку. Оно рассчитано на доверие и сопереживание, в нём чувствуется былая близость двух людей, когда-то понимавших друг друга с полуслова.

В 1929 году Поплавский ещё раз участвовал в одном проекте с Ильяздом. Известно, что с 1922 года Зданевич как секретарь Союза русских художников в Париже организовывал ежегодные балы, собиравшие некоторые средства для неимущих русских художников. Балы имели большой успех. В них участвовал в полном смысле слова весь художественный Париж. И не только русский, но и международный авангардный Париж, центр которого был на Монпарнасе. «Ночной монпарнасский праздник» (1922), «Заумный (трансментальный) бал» (1923), «Банальный бал» (1924)… После «Бала Большой Медведицы» (1925), в котором участвовали и некоторые из советских конструктивистов, приехавших в Париж на международную выставку декоративных искусств, эти фантастические вечера больше не проводились. Их не было по разным причинам, и в первую очередь потому, что монпарнасская жизнь уже не была столь интенсивной. Кроме того, новые московские анафемы авангарду вносили большое смятение в ряды русско-парижских «попутчиков» советской власти.

В 1925 году Зданевич стал председателем Союза русских художников, но сам Союз к тому времени уже утратил былую силу. Тем не менее, в 1928 году Зданевич решил устроить новое торжество — в честь праздновавшегося тогда столетия со дня рождения знаменитого писателя-фантаста Жюля Верна. Состоялся же этот «Бал Жюля Верна» лишь в апреле 1929 года. Вовремя не нашлось ни денег, ни просто необходимой поддержки. На пригласительном билете нет прежних громких имён, как нет и перечня развлечений. Вместо них — лишь странный полустихотворный текст на французском языке, напоминающий не только Жюля Верна, но и сюрреалистов. Текст не подписан. Приводим его здесь полностью в русском переводе:

«после того как люди мечтали о нём, читали его, жили по нему, надо станцевать Жюля Верна. это почтение ему следовало оказать уже давно: в детских, механических и в особенности подводных танцах. оркестры (большие ожившие натюрморты) будут размещены по всем этажам, один из них пролетит в атмосфере, используя способ, придуманный Жюлем Верном, но до сих пор не применявшийся. будет и специальный оркестр (в четвёртом измерении) для природных духов и призраков в цилиндрах. всё это время над балом будут пролетать звуковые звёзды, большие розовые реки неизвестного направления. публично будет совершено несколько ужасных действий: женщина будет превращена в электрический скелет, а мужчину, начиная с конечностей, съест ангел. среди публики: сократ в полосатых кальсонах, луксорский обелиск в плачевном разврате, эйфелева башня в костюме 1900-х и надушенная пачулями, абсолютно лысый и улыбающийся марсель пруст. нота бене: все, кто при входе прочтёт наизусть «в поисках утраченного времени», получат в качестве награды отлитый в молочном шоколаде бюст Жюля Верна. странствующее солнце, панама астрального мира, Жюль Верн, вернувшийся с луны в полном обмундировании, напишет при публике роман в 10?000 страниц, используя только восклицательные знаки! потом его разрежут на две части и его организм раздадут публике в виде цветов из света. излетев с земли в 10 часов вечера, бал высадится на луне в 5 утра под прерывистый грохот 4 оркестров-двигателей. по дороге мы посетим различные страны, климатические зоны, духовные состояния, среди которых: неподвижный экстаз, жерар де нерваль (венера), солнцевый и лунный алкоголь, оскорбление общественного порядка, кокания [8]. оформление зала будет сделано исключительно детьми, родившимися между 1870 и 1929. у всех гостей при проверке билетов отрежут головы. эти головы им любезно вернут у выхода за небольшое вознаграждение (заведение не отвечает за возможные ошибки). сколько угодно абсолютно неизвестных машин, поющих и танцующих, в особенности: механические женщины напрокат, сам чарли чаплин даст совершенно бесплатные пинки под зад. объявление для любителей: немедленно похищаются 100 голых астральных тел. обморок, общий и по желанию, почти обязательное переодевание».
_________________________

[8] Кокания (Cocagne) — название сказочной страны изобилия и нескончаемых празднеств (французский фольклор). Здесь употребление этого слова, возможно, содержит намёк на кокаин (cocaine).
Рукопись этого текста на французском языке хранится в парижском архиве Ильязда. Её автор — Поплавский. Перед нами не просто текст, написанный по заказу, но настоящее художественное произведение. В нём отражается дух поэзии Поплавского, оживают его любимые книги и образы.

На пригласительном билете над текстом Поплавского помещён рисунок Дж. де Кирико — художника, которого хорошо знал Зданевич и чьё искусство не могло не нравиться Поплавскому. Этот рисунок («Путешественники») — очередная разработка итальянским мастером его излюбленной темы. В углу маленькой комнаты, на старом кресле, двое мужчин; на коленях у них — игрушечные каравеллы. Мужчины склонились над географической картой. Они неподвижны, они одни. Они устали. Они думают о навсегда ушедшем времени, два одиноких поэта, алчущих путешествий в неизвестные направления…

 

стихотворения

Евгении Петерсен

Не тонущая жизнь ау ау
А храбрая хоть и весьма пустая
Стоит как балерина на балу
И не танцует гневом налитая

Почто мадам театрам нет конца
Кафе анатомический театр
И каждый рад от своего лица
Прошелестеть: «Офелия», «Экватор»!

Но занавес плывёт как страшный флаг
И чу в суфлёрской будке хлопнул выстрел
Глянь режиссёр бежит воздев кулак
Но смерть сквозь трап его хватает быстро

В партере публика бесшумно умерла
И тысяча карет везёт останки
Удар и мёртвый падает на санки
С ворот скелет двуглавого орла

Стук: черепа катаются по ложам
И сыплется моноклей дождь сплошной
Друзья клянутся мраком, вечной ложью,
Но в полночь им смеётся свет дневной

Но неизменно на подмостках в роще
В упорном сумасшествии своём
Кружится танцовщицы призрак тощий
Один скелет потом вдвоём втроём…

Уж падает в кулисы лес картонный
Валятся замки из папье-маше
Из чердаков ползут в дыму драконы
И сто других уродливых вещей

Стреляют пистолеты хлещут шпаги
И пушки деревянные стучат
Актёров душат черти из бумаги
Вся труппа весь театр разгромлен, смят

И в бутафорском хаосе над нами
Что из-под кресла в ужасе глядим
Шагает мёртвый сторож с орденами
Из трубки выпуская чёрный дым.

 

земба

Панопликас усонатэо земба
Трибулациона томио шарак.
О ромба муера статосгитам
И раконосто оргоносто як.

Шинидигама мэгоо стилэн.
Атеципена мерант кригроама
Мелаобрама местогчи троос.
Гостурукола укота соне

Постурумола пасгота анэ.
Сгиобратана бреома мао
Илаоскара скори меску мю
Силеускуму штропекалеос ой

Пескара ракониста стакомча
Гамистоока осточака скафа
Сламиро миета точегурта
Таэлосо Талэс пеосотах.

 

* * *
Орегон кентаомаро мао
Саратога кеньга арагон
Готевага ента гватемала
Колевала борома голон

Оголен робатый Иллиноис
Шендоа дитя звезды летит
А внизу спешит вдогонку поезд
Бело нао на лугу кретин

О Техас пегас неукротимый
Дрюрилен лекао гватемас
Посартина олема фатима
Балобас опасный волопас

Буриме моари ритроада
Орегон гон гон петакощу
Баодада загда ата ада
И опять средь облаков леща.

 

новогодние визиты

Посещение первое

За жалкою балкой балкон тишины
За коротким углом недостаток кофейни
Чу бросилось с первого тело жены
И входит к второму душа откровенно

На сад-подхалим невозможно надеяться
Знаком его почерк и игры вничью
Хотя не пристало ему чародею
Видит ангелов давеча или воочию

Окружило меня многоточие снов
Окружная дорога летательных сов
Запрядная берлога больших голосов
О труба граммофона отцов и сынов

Будет п [9]
Вед
______________________________

[9] Лист авторской машинописи повреждён. Приведены сохранившиеся обрывки строк.
 

Посещение второе

На острове остроконечный дом
И я в недоумении по том
Вхожу в него лечу с него потом
А вы в него мы все туда пойдём

Над городом заречный млечный климат
Уздечка страха и его мундштук
Над воротом брада неразделима
И в ней дымит мустук или кунштюк

Отшельника курится эрмитаж
Ан вверх и вниз но не в мечты этаж
Но чу звонок на сенном небосклоне
Ложусь плашмя дрема ярыгу клонит

И так ползу приоткрывая дверь
И ты [10] верь или не верь
енну
____________________________

[10] Лист авторской машинописи повреждён.
 

Посещение третье

Три раза прививали мне заразу
Зараз-то сколько не могли за раз
Хотели сделать меченую расу
Я на террасу шасть с террасы класс

Мне было девять но я не был девий
Теперь давись под шкапом удавись
Я жду в аду в раю что делать Еве
Что делать мой испытанный девиз

По чу звонят я не могу понять
Ты входишь панна я не понимаю
Что на судьбу что на Тебя пенять
В губy пинать Тебя нельзя не мая

Я разнимаю поручни минут
Мин [11] уж ты упомянута
таясь обмануть
_________________________

[11] Лист авторской машинописи повреждён.

 

Посещение четвёртое

Ударила маня Ты по карману
И посягнула на тугой кошель.
Мошну опустошила по обману.
Ан в калите определила щель!

Нe нравится мне ань такой монтаж;
Нo нрав при чём? Пред совершенным фактом,
Я подымаюсь на большой этаж
Весь озабочен предстоящим актом.

Нелёгким пожеланьем всяких благ
Но я устал, ан у дверей приляг:
Своим пальто покрывшись засыпаю.
И вижу не совсем прекрасный сон:

На грудь Ты наступила мне слепая
Потом зовёшь: «швейцар или гарсон».
Они явились тяжело ступая.
И тащут вниз по лестнице бия

Но притворяюсь я отменно спящим
Как счастлив я: не угнетён бы я
Не стоящим вниманья настоящим.

Потом встаю и бац! швейцара в хрящ
(Мне радостно участвовать в боях).

Париж 10.1.925

 

э. а. п.

Мы молока не знаем молокане
Но камень канун не един для всех
Как мрёт наш брат а как Американе
И как лошак сожрав иглу в овсе

Игру мы затеваем напеваем
Напаиваем хорошо паять
Кто не больны Тебя обуревают
Рвут разрывают наверху на ять

Такой рукой мы шевелимы мало ль
Валимы в потрясающий покой
Кой новоявлен не расслаблен кой
Убережён от жала от кинжала

Жаль иностранец неумел и страшен
Пошёл пошёл я от него молчу
Чу слышу я бегут агу мурашки
Но так и след как чудный плед лечу

Ну что ж Христос мне говорит Ты грит
Давно со мною не напился чаю
Я говорю так точно сухари
Мы ваше бродье он же мне на чай

Так знай Святой старшому отвечай.

январь 925

 

* * *

Ещё валился беззащитный дождь
Как падает убитый из окна
Со мной шла радость, вод воздушных дочь
Меня старалась обогнать она

Мы пересекли город, площадь, мост,
И вот вдали стеклянный дом несчастья.
Её ловлю я за пушистый хвост
И говорю: давайте друг прощаться!

Слезой блестит её багровый зрак,
И длинные клыки стучат от горя.
Своей клешнёй грозит она во мрак.
Но враг не хочет с дураками спорить.

Я подхожу к стеклянному подъезду
Мне открывает ангел с галуном
Даёт отчёт с дня моего отъезда
Поспешно слуги прибирают дом.

Встряхают эльфы в воздухе гардины.
Толкутся саламандры у печей.
В прозрачной ванной плещутся ундины.
И гномы в погреб лезут без ключей.

А вот и вечер: приезжают гости,
У всех мужчин под фалдами хвосты.
Как мягко блещут черепа и кости
У женщин рыбьей чешуи пласты.

Кошачьи, птичьи пожимаю лапы
На нежный отвечаю писк и рёв
Со мной беседует продолговатый гроб
И виселица с ртом открытым трапа

Любезничают в смокингах кинжалы
Танцуют яды к женщине склонясь
Болезни странствуют из залы в залу
А вот и алкоголь светлейший князь.

Он старый друг и завсегдатай дома
Жена душа быть может с ним близка
Вот кокаин (зрачки два пузырька).
Весь ад в гостиной у меня как дома.

Что ж подавайте музыкантам знак
Пусть кубистические запоют гитары
И саксофон как хобот у слона
За галстук схватит молодых и старых.

Пусть барабан трещит как телефон
Подходит каждый, слышит смерти пищик.
Но медленно спускается плафон
И глухо стены движутся жилища

Всё уже зал всё гуще смех и смрад
Похожи двери на глазные щели
Зажатый в них кричит какой-то франт
Как девушка под чёртом на постели.

Стеклянный дом раздавленный клешнёй
Ужасной радости, чернильной брызжет кровью
Трещит стекло в безмолвии ночном
И в землю опускается как брови.

И красный зрак пылает дочки вод
Как месяц полный над железнодорожной катастрофой.
А я держась держась от смеха за живот
Ей на ухо нашёптываю строфы.

(Ан слышал я как он свистел во мгле
Пушистый хвост я хвать его и замер
Лечу чу лёд грохочет на земле
Земля проваливается на экзамене)

Ах радость на тебе я как блоха
Иль как на шаре человек ха ха
Так кружатся во[лы?] вдоль камер! — во
Или солдатик пораженный замертво

Париж, 925 начало мая

 

Небытие — чудесная страна

1923

Тэнэбрум марэ — море темноты.
Пройдя, пролив чернила, мы в тебе.
Две каравеллы наши — коровёнки две
О средства передвиженья бедноты!

О беспредметной бури вялый шум.
Мы видим дно, вдали, вдали под нами.
Мы в пустоте, но валимся, пляшу.
Конь невидимый, чёрт меж стременами

Но ох, мы тонем, о-о-ох, летим.
Бесцветный воздух надувает парус.
На парашюте нам не по пути.
Вновь мы на море, моря над — о ярость

Летят утопленники в волнах пустоты.
В тэнэбрум марэ — море темноты.

 

морской змей

j’alai voir mes testes de mods
bluet d’Arbelle

По улице скелеты молодые
Идут в непромокаемом пальто
На них надеты башмаки кривые
То богачи иные, без порток.

А пред театром где гербы, гербы,
Шкелет Шекспира продаёт билеты
Подкатывают гладкие гробы
На них валит белёсые жилеты

Скелеты лошадей бегут на скачках
На них скелетыши жокеев чуть сидят
Скелеты кораблей уходят в качку
Скелеты туч влачатся к нам назад

На черепами выложенном треке
Идут солдаты щёлкая костьми
Костями рыб запруженные реки
Остановились не дождясь зимы

А франты: бант завязанный хитро
Перчатки палки витеватые и вдруг
Зрю: в рукаве моём белёсый крюк
Ан села шляпа на нос как ведро

Болтаются ботинки на костяшках
В рубашку ветер шасть навеселе
Летит монокля на землю стекляшка
Я к зеркалу бросаюсь: я скелет

Стою не понимая но снимает
Пред мною шляпу восковой мертвец
И прах танцовщицы развязно обнимает
Меня за шею как борца борец

Мы входим в мавзолей автомобиля
Где факельщик в цилиндре за рулём
И мы летим средь красной снежной пыли
Как карточная дама с королём

Вот мюзик-холл… неистовствуют дамы!
Взлетают юбок веера в дыму.
Проносят пиво бесы с бородами
Где яд подлит подсыпан ко всему

Охо! оркестр! закажите танец
Мы водкою наполним контрабас
По лук смычка перетянул испанец
Звук соскочил и в грудь его бабац!

И вдруг из развороченной манишки
Полезли мухи раки и коты
Ослы, чиновники в зелёных шишках
И легион проворной мелкоты

Скелеты музыкантов на карачки.
И инструменты захватив обвив
Забили духи в сумасшедшей качке
Завыли как слоны как сны как львы

Скакали ноты по тарелкам в зале
Гостей таская за усы носы
На люстру к нам карабкаясь влезали
И прыгали с неё на тех кто сыт

Запутывались в волосах у женщин
В карманы залезали у мужчин
Стреляли сами револьверы в френчах
И сабли вылетали без причин

Мажорные клопы кусали ноги
Сороконожки нам влезали в рот
Минорные хватали осьминоги
Нас за лицо за пах и за живот

Был полон воздух муравьями звуков
От них нам было душно и темно
Нас ударяли розовые руки
Котами и окороками нот

И только те что дети Марафона
Как я махая в воздухе пятой
Старались выплыть из воды симфоний
Покинуть музыкальный кипяток

Но скрипки как акулы нас кусали
Толкались контрабасы как киты
Нас били трубы медные щиты
Кларнеты в спину на лету вонзались

Но всё ж последним мускульным броском
Мы взяли финиш воздуха над морем
Где дружеским холодным голоском
Дохнул нам ветер не желая спорить

И мы за голый камень уцепясь
Смотрели сумасшедшими глазами
Как волны дикий исполняли пляс
Под жёлтыми пустыми небесами

И как блестя над корчами воды
Вдруг вылетала женщина иль рыба
И вновь валилась в длинные ряды
Колец змеи бушующей игриво.

 

* * *

Вода вздыхала и клубилась тихо
Вода летала надо мной во мгле
И ветер бег по плоскогорью лихо
Как белый шар на травяном столе

А в синем море где ныряют птицы
Где я плыву утопленник готов
Купался долго вечер краснолицый
Средь водорослей городских садов

Переливались раковины крыши
Сгибался поезд как морской червяк
А дальше то есть выше, ближе, ниже,
Как рыба рыскал дирижабль-чудак.

Светились чуть медузы облаков
Оспариваемые торопливой смертью
Я важно шёл походкой моряков
К другому борту корабля над твердью

И было всё на малой глубине
Куда ещё доходит яркий свет.
Вот тонем мы; вот мы стоим на дне
Нам медный граммофон поёт привет.

На глубине летающего моря
Утопленники встретились друзья
И медленно струясь по плоскогорью
Уж новых мертвецов несёт заря.

Вода вздыхает и клубится тихо
Как важная суриозная мечта.
И ветра шар несётся полем лихо
Чтоб в лузу пасть как письма на почтамт.

 

* * *

Глубокий холод окружает нас.
Я как на острове пишу: хочу согреться,
Но ах, как мысли с головы на сердце,
Снег с потолка. Вся комната полна.

Я превратился в снегового деда.
Напрасно спорить. Неподвижность. Сплю,
А сверху ходят, празднуя победу,
Морозны бесы, славный духов люд.

Но знают все: замёрзшим очень жарко.
Я с удивлением смотрю: песок, и сквозь песок
Костяк и череп, челюсть и висок.
И чувствую: рубаха, как припарка.

Идёт в пыли, качаясь, караван.
Не заболеть бы, ох, морской болезнью:
Спина верблюда не в кафе диван.
Дремлю. Ведь сна нет ничего полезней.

Ток жара тычет в спину. Больно. Шасть,
Приподымаюсь; над водою пальмы
Качаются, готовые упасть.
Заспался в лодке, в воду бы, но сальный

Плавник вдруг трехугольный из воды.
Акула это, знаю по Жюль Верну.
Гребу на берег, где на все лады
Животные кричат. Но ах, неверно:

Он изменяется, он тает, он растёт,
Он белый камень. Айсберг недоступный.
Смотрю: не лодка — самодельный плот.
Сидит матрос, к нему бросаюсь: труп.

Схожу на лёд, прозрачен он и твёрд.
Я каблуком — звездится от удара.
Но ах, кружится подо мною твердь,
Валюсь: вода взревает, как гитара.

Плыву на дно: мне безразличны Вы.
Тону: необходимы. Просыпаюсь.
Рычат кареты за окном, как львы.
Я за ружьё чернильное хватаюсь.

 

* * *

Я отрезаю голову тебе
Покрыты салом девичии губы
И в глаз с декоративностию грубой
Воткнут цветок покорности судьбе

Вокруг власы висят как макароны
На вилку завиваться не хотят
Совсем не гнётся кожа из картона
Глазные груши источают яд

Я чувствую проглоченная спаржа
Вращается как штопор в животе
В кишках картофель странствует как баржа
И щиплет рак клешнёю в темноте

Я отравился я плыву средь пены
Я вверх густой нечистотой несом
И подо мною гаснет постепенно
Зловещий уголёк твой адский дом

И в красном кубе фабрики над лужей
Поёт фальшиво дева меж колёс
О трудности найти по сердцу мужа
О раннем выпадении волос

И над ручьём где мертвецы и залы
Гудит гудка неистовый тромбон
Пока штандарт заката бледно-алый
С мороза неба просится в альбом

И в сумерках декабрьского лета
Из ядовитой и густой воды
Ползёт костяк огромного скелета
Перерастая чахлые сады.

 

* * *

Рассматривали вы когда друзья
Те вещи что лежат на дне ручья
Который через город протекает.
Чего чего в ручье том не бывает!

В ручье сидят чиновник и скелет
На нём штаны и голубой жилет
Кругом лежат как на диванах пары
Слегка бренчат хрустальные гитары

Убийца внемлет с раком на носу
Он держит револьвер как колбасу
А на камнях фигуры восковые
Молчат вращая розовые выи

Друг друга по лицу перчаткой бьют
Смущаются и не узнают…
Офелия пошла гуляя в лес
Но уж у ног её ручей-подлец

Её обвил как горничную сонник
Журча увлёк на синий подоконник
Плывёт она как лапчатый листок
Кружит как гусь взывает как свисток

Офелия ты фея иль афера
Венок над головою Олоферна.
В воде стоит литературный ад,
Открытие и халтурный клад

Там храбро рыбы стерегут солдаты
Стеклянный город где живёшь всегда ты
Там черепа воркуют над крылечком
И красный дым ползёт змеёй из печки.

Плыву туда как воробей в окно
И вижу под водой сияют лампы
Поют скелеты под лучами рампы
И кости новые идут на дно

О водяное страшное веселье
Чиновники спешат на новоселье
Чета несёт от вывески калач
Их жестяной сапог скрипит хоть плачь

Но вдруг кутилы падают как кегли
Вкатился в жёлтом фраке золотой
Хозяева среди столов забегали
И повара поплыли над плитой

И вот несут чешуйчатые звери
Архитектурные чудовища блюда
И сказочное дефиле еда
Едва проходит в мраморные двери

Варёные сирены с грудью женской
Тритоны с перекошенным лицом
Морские змеи бесконечной лентой
И дети в озеро столкнутые отцом

И ты лежишь под соусом любови
С румяною картошкою вокруг
На деревянном блюде с изголовьев
Разваренных до пористости рук

Стучит ножами разношёрстный ад
Летает сердце как зелёный заяц
Я вижу входит нож в блестящий зад
Скрежещет вилка в белу грудь втыкаясь.

 

сентиментальная демонология

Снижался день он бесконечно чах
И перст дождя вертел прозрачный глобус
Бог звал меня но я не отвечал
Стеснялись мы и проклинали робость

Раскланялись расстались. А раз так
Я в клуб иду чертей ищи где карты.
Нашёл, знакомлюсь чопорно простак
А он в ответ я знаю Вас от парты.

Вы помните когда в холодный день
Ходили Вы под городом на лыжах
Рассказывал такую дребедень
Ваш гувернёр курчавый из Парижа.

Когда ж в трамвай садились Вы во сне
Прижав к груди тетрадь без промокашки
Кондуктор я не требовал билет
Злорадствуя под синею фуражкой.

Когда же в парке (с девою один)
Молчали Вы и медленно краснели
Садился рядом щуплый господин
В застёгнутой чиновничьей шинели

Иль в смутный час когда не пьян не трезв
Сквозь холод утра едет полуночник
Вам с грохотом летел наперерез
С невозмутимым седоком извозчик

Иль в опустелой улице где стук
Шагов двоится под иглою лунной
Я шёл навстречу тихо как в лесу
И рядом шёл и шёл кругом бесшумно.

Иль в миг когда катящийся вагон
Вдруг ускорял перед лицом движенье
С любимой рядом сквозь стекло окон
Лицо без всякого глядело выраженья.

Что постоянно возмущало Вас
Во всяком доме клубе и театре
Ждать заставляя у билетных касс
И бесконечно заседая в катере.

Лицом к лицу и вновь к лицу лицом
До самой смерти и до смерти самой
Подлец встречается повсюду с подлецом
В скелет одетым, или даже дамой.

Пока на грудь и холодно и душно
Не ляжет смерть как женщина в пальто
И не раздавит розовым авто
Шофёр-архангел гада равнодушно.

 

посвящение

Как девушка на розовом мосту,
Как розовая ева на посту.

Мы с жадностью живём и умираем;
Мы курим трубки и в трубу дудим.
Невесть какую ересь повторяем,
Я так живу. Смотри, я невредим!

Я цел с отрубленною головою,
И ампутированная тяжела рука.
Перстом железным, вилкою кривою
Мотаю макароны облака.

Стеклянными глазами, как у мавра,
Смотрю не щурясь солнца на кружок
И в кипяток любви — гляди дружок!
Автоматическую ногу ставлю храбро

Так процветает механический народ,
Так улетает к небесам урод.

Как розовая ева на посту,
Как девушка на розовом мосту.

июнь 1925, Париж

 

* * *

В зерцале дых ещё живёт живёт
Ещё гордится конькобежец павший
Ещё вода видна видна сквозь лёд
Ещё храпит в депо вагон уставший

Напрасно небо жидкое течёт
И снег-чудак сравниться хочет с камнем
Напрасно ливень головы сечёт
Ведь не ответит искренне дока мне

И не протянет древо ветвь к земле
Чтоб раздавить как пальцем злую скуку
И не раздастся бытия вовне
Зов синих звёзд что писк богатых кукол

Безмолвно чары чалят с высоты
Знакомою дорогой без сомненья
Как корабли большие на ученье
Большой но неприятной красоты.

 

a la memoire de catulle mendes

Я одевать люблю цилиндры мертвецов
Их примерять белёсые перчатки
Так принимают сыновья отцов
И Евы зуб на яблоке сетчатки

На розовый холёный книжный лист
Кладу изнемогающую руку
И слышу тихий пароходный свист
Как круговую гибели поруку

Подходит ночь как добродушный кот
Любитель неприличия и лени
Но вот за ним убийца на коленях
Как чёрный леопард влачится год

Коляска выезжает на рассвете
В ней шёлковые дамы «fin de siecle»
Остановите это смерть в карете
Взгляните кто на эти козлы сел.

Она растёт и вот уже пол неба
Обвил как змей неотразимый бич
И все бросаются и торопятся быть
Под жёлтыми колёсами Кто не был?

Но путь скачок пускай ещё скачок
Смотри с какой невыразимой ленью
Земля вращается как голубой зрачок
Сентиментального убийцы на коленях.

 

реминисценция третья

г. л. ц.

Стоит печаль бессменный часовой
Похожая на снегового деда
Ан мертвецу волков не страшен вой
Дождётся он безвременной победы

Мы бесконечно медленно едим
Прислушиваясь к посторонним звукам
От холода ползёт по снегу дым
И дверь стучит невыносимым стуком

Дрожь суеверная присутствие любви
Отсутствие спокойный сон и счастье
Но стёкла вдруг звеня летят на части
Хлад прыг в окно и ан как чёрт привык

Он прыгает по головам сидящих
Те выпрямляются натянуто белея
Стал дом похожим на стеклянный ящик
С фигурами из сахара и клея

Ребёнок смерть его понёс лелея.

 

* * *

Очищается счастье от всякой надежды
Черепичными крыльями машет наш дом
И по-птичьему ходит. Удивляйтесь невежды
Приходите к нам в гости когда мы уйдём.

На высоком балконе над прошлым и будущим
Мы сидим без жилетов и молча жуём
Возникает меж звёзд пассажирское чудище
Подлетает и мы улетаем вдвоём

Воздух свистнул, молчит безвоздушный прогон
Вот земля провалилась в чернильную лузу
Застегните механик воздушную блузу
Вот Венера и мы покидаем вагон

Бестолков этот мир четырёх величин
Мы идём мы ползём мы взлетаем мы дремлем
Мы встречаем скучающих дам и мужчин
Мы живём и хотим возвратиться на землю

Но таинственный мир как вода из-под крана
Нас толкает и ан исчезает сквозь пальцы
Я бросаюсь к Тебе но шикарное зальце
Освещается и я перед белым экраном

Перед синей водою где круглые рыбы
Перед воздухом вертится воздух как шар
И над нами как тёмные айсбергов глыбы
Ходят духи там будет и наша душа

Опускаются с неба большие леса
И со свистом растут исполинские травы
Водопадом ужасным катится роса
И кузнечик грохочет как поезд. Вы правы.

Нам пора мы вздыхаем страшимся и машем
Мы кружимся как стрелка как белка в часах
Мы идём в ресторан где стоит на часах
Злой лакей недовольный одеждою нашей

И как светлую и прекрасную розу
Мы закуриваем папиросу.

 

* * *

С моноклем с бахромою на штанах
С пороком сердца и с порочным сердцем
Иду ехидно радуясь луна
Оставлена Лафоргом мне в наследство

Послушай нотра дама де ла луна
Любительница кошек и поэтов
Послушай толстая и белая фортуна
Что сыплет серебро фальшивое без счета

Вниманье тыквенная голова
Ко мне ко мне пузатая невеста
Бегут как кошки по трубе слова
Они как кошки не находят места

И я ползу по жёлобу мяуча
Спят крыши как чешуйчатые карпы
И важно ходит завернувшись в тучу
Хвостатый чёрт как циркуль вдоль по карте

Лунатики уверенно гуляют
Сидят степенны домовые в баках
Крылатые собаки тихо лают
Мы мягко улетаем на собаках

Блестит внизу молочная земля
И ясно виден искромётный поезд
Разводом рек украшены поля
А вот и море в нём воды по пояс

Но вот собаки забирают высоту
Хвост задирая как аэропланы
И мы летим на спутницу на ту
Что нашей жизни преграждает планы

Белеет снежный неподвижный нос
И глазы под зубчатыми тенями
Нас радость потрясает как понос
Спускаемся с потухшими огнями

На ярком солнце ко чему огни
И ан летят и ан ползут и шепчут
Стрекозы люди бабочки, они
Легки как слёзы и цветка не крепче

И ан летать и ан жужжать пищать
Целуются кусаются ну ад
И с ними вместе не давая тени
Зубастые к нам тянутся растенья

Как жабы скачут толстые грибы
Трясясь встают моркови на дыбы
Свистит трава как розовые змеи
А кошки: передать их не сумею

Мы пойманы мы плачем мы молчим
Но вдруг с ужасной скоростью темнеет
Вот дождь и хлад а вот и снега дым
А вот воздух уж летать не смеет

Пропала надоедливая рать
А мы мы вытянулись умирать
Мы встали души синий морг под нами
Стоят собачки в ряд со стременами

И ан летим мы сонные домой
К тебе читатель непонятный мой
И слышим как на утренней земле
Миллион будильников трещат во мгле.

 

a elemir bourges

le dragon melancolique
le dragon rejouissant

На балконе корчилась заря
В ярко-красном платье маскарадном
И над нею наклонялся зря
Тонкий вечер в сюртуке парадном

А потом над кружевом решётки
Он поднял её девичий круп
И издав трамвайный стон короткий
Бросил вниз позеленевший труп

И тогда на улицу на площадь
Под прозрачный бой часов с угла
Выбежала голубая лошадь
Синяя карета из стекла

Громко хлопнув музыкальной дверцей
Соскочила дама на ходу
И прижав соболью муфту к сердцу
Закричала как кричат в аду

А в ответ из воздуха из мрака
Полетели сонмы белых роз
И зима под странным знаком рака
Вышла в небо расточать мороз

И танцуя под фонарным шаром
Опадая в пустоте бездонной
Смерть запела совершенно даром
Надлежащей на земле мадонной.

 

histoire de gaze et gaziers

Anne Anne montee sur un ane
A Arthur Rimbaud

Никто не знает
Который час
И не желает
Во сне молчать

Вагон левеет
Поёт свисток
И розовеет
Пустой восток

О приснодева
Простите мне
Я встретил Еву
В чужой стране

Слепил прохожих
Зелёный газ
И так похожа
Она на Вас

Галдел без толку
Кафешантан
И без умолку
Шипел фонтан

Был полон Лондон
Толпой шутов
И ехать в Конго
Рембо готов

Средь сальных фраков
И кутерьмы
У блюда раков
Сидели мы

Блестит колено
Его штанов
А у Верлена
Был красный нос

И вдруг по сцене
По головам
Подняв колени
Въезжает к нам

Богиня Анна
Добро во зле
Души желанный
Бог на осле

О день забытый…

С посудой битой
Людей родня
Осёл копытом
Лягнул меня

Но след удара
Мне не стереть
И от удава
Не улететь

О дева юный
Погиб твой лик
Твой полнолунный
Взошёл двойник

Небес богиня
Ты разве быль
Я даже имя
Твоё забыл

Иду у крупа
В ночи белёсой
С улыбкой трупа
И папиросой

 

стеклянная дева

Подражание Жуковскому

Обнажённая дева приходит и тонет
Невозможное древо вздыхает в хитоне

Он сошёл в голубую долину стакана
Громыхающий поезд, под ледник и канул

Синий мир водяной неопасно ползёт
Тихий вол ледяной удила не грызёт

Безвозмездно летает опаснейший сон
Удивлён и бесшумен и сладостен он

Подходи подходи неестественный враг
Безвозвратный и тёплый товарищ мой рак

Раздавайся далёкий но явственный шум
Под который нежнейший медведь я пляшу

Отступает поспешно большая стена
И подобно змее уползает она

Но сей мир всё ж как палец в огромном кольце
Иль как круглая шляпа на подлеце

Иль как дева что медленно входит и тонет
Там где дерево громко вздыхает в хитоне.

 

петя пан

Стеклянная жена моей души
Люблю твой непонятный быстрый голос
Я ль тя когда отшил иль заушил
Иль сверзил ниц един свинцовый волос

Безлунную мадеру шустрых дней
Я пил закусывая пальцем как индеец
Жил всё бедней смешней и холодней
Смеялись Вы: «Он разве европеец»

Но жёлтого окна кривая пасть
Высовывала вдруг язык стеклянный
Я наклонялся с рисками упасть
И видел тя (с улыбкой деревянной)

Зелёными пальцами шевеля
Играла ты на мостовой рояле
Вокруг же как срамные кобеля
Читатели усатые стояли

И ты была тверда кругла худа
Вертлява точно мельница экрана
Ложилась спать посереди пруда
А утром встав как Ио слишком рано
Верхом вбегала на парохода

(О если бы добраться до попа
Что нас венчал (всадить как в землю пулю)
Но он на солнце с головой клопа
Показывает огненную дулю)

Слегка свистишь ты пальцы набелив
Отчаливаю я беспрекословно
Как пуля подымаюсь от земли
Но мир растёт кругом клубясь условно

И снова я стою среди домов
Зелёные скелеты мне кивают
И покидая серое трюмо
Ползут бутылки яды выливая

Вращается трактирщицы душа
Трясётся заводное пианино
И на меня как лезвие ножа
Ты смотришь проходя спокойно мимо

И рвётся мостовая под тобой
Из-под земли деревья вылетают
Клубятся скалы с круглой головой
И за волосы феи нас хватают

Идут пираты в папиросном дыме
Ползут индейцы по верхам дерев
Но ты им головы как мягкий хлеб
Срезаешь ножницами кривыми

Бегут растенья от тебя бегом
Река хвостом виляя уползает
И даже травы под таким врагом
Обратно в землю быстро залезают

Стекают горы ко морю гуськом
Оно как устрица соскальзывает с брега
А из-под ног срывается с разбега
Земля и исчезает со свистком

Но далее влачится наважденье
Опять с небес спускается вода
Леса встают и без предупрежденья
Идёт трамвай взметая провода

Но страшный рай невозвратимо длится
И я трясом стеклянною рукой
Беру перо готовый веселиться
И шасть зашаркал левою ногой.

 

Илье Зданевичу от его ученика Б. Поплавского

январь 1926

На белые перчатки мелких дней
Садится тень как контрабас в оркестр
Она виясь танцует над столом
Где четверо супов спокойно ждут

Потом коровьим голосом закашляф
Она стекает прямо на дорогу
Как револьвер уроненный в тарелку
Где огурцы и сладкие грибы

Такой она всегда тебе казалась
Когда пускала часовую стрелку
На новой необъезженной квартире
Иль попросту спала задрав глаза

Пошла пошла к кондитеру напротив
Где много всяких неуместных лампов
Она попросит там себе помады
Иль саженный рецепт закажет там

Чтобы когда приходит полицейский
Играя и свистя на медной флейте
Ему открыть большую дверь и вену
Английскою булавкою для книг

Зане она ехидная старуха
Развратная и завитая дева
Которую родители младые
Несут танцуя на больших руках

Подъёмным краном грузят на платформу
Не торопясь достойно заряжают
(Не слишком наряжая и не мало
Как этого желает главпродукт)

Но мне известно что её призванье
Быть храброй и бесплатной Консуэллой
Что радостно танцует на лошадке
В альбом колнкционирует жуков

Зане она замена гумилеху
Обуза оседлавшая гувузу
Что чаркает на жёлтом телеграфе
Ебелит и плюёт луне в глаза

Непавая хоть не стоит на голу
И не двоится серая от смеха
Зане давно обучена хоккею
И каждый день жуёт мирор де спор.

 

покушение с негодными средствами

Ж. К.

Распускаются розы тумана
Голубые цветы на холме
И как дымы костров Авраама
Всходит фабрик дыханье к зиме

Спит бульвар под оранжевым светом
Розоватое солнце зашло
Сердце зло обожжённое летом
Утонувшее счастье нашло

Стынет воздух и медленно меркнет
Уж скользят ветровые ужи
На стене католической церкви
Курят трубки святые мужи

В этот час белый город точёный
Покидает мадонна одна
Слышен голос трубы золочёной
Из мотора где едет она

Сквозь туман молодому Розини
Машет ангел сердец молодых
Подхожу: в голубом лимузине
Вижу даму в мехах голубых

Но прозрачно запели цилиндры
Шины с рокотом взяли разбег
И с мадонной как мёртвый Макс Линдер
Полетел молодой человек

А кругом возмущались стихии
И лиловая пери гроза
Низвергала потоки лихие
Мы качались как стрекоза

Сон шофёра хлестал по лицу и
Заметал бездорожье небес
(А на месяце синем гарцуя
Отдавал приказания бес)

Зеленели волшебные воды
Где айсберги стоят, короли
Океанские сны пароходы
Все в огнях, погружались вдали

Из воды возникали вулканы
Извергая малиновый дым
Алюминевые великаны
Дирижабли ложились на льды

Буря звёзды носила в тумане
Что звенели как колокол губ
И спешили с кладбищ меломаны
Труп актёра и женщины труп

Петухи хохотали из мрака
Голоса утопающих дев
Прокажённые с крыши барака
Ядовитые руки воздев

И мадонна кричала от страха
Но напрасно: мы валимся, мы
Головой ударяем о плаху
О асфальтные стены тюрьмы

Мы в гробах одиночных и точных
Где бесцельно воркует дыханье
Мы в рубашках смирительных ночью
Перестукиваемся стихами

париж 1926

___________________________________________________________________________________________
 

письма к и. м. зданевичу

1.

Дорогой Илья.
Приходи Ради Бога сегодня в «La Bolee», мне до удушения нужно с Тобою поговорить. Заходи хотя бы на 10 минут.
Твой Борис П.

P. S. У меня есть 3 новых стихотворения. Я буду читать, хотя Тебя это совершенно не интересует.

2.

Дорогой Илья.

Неисправимый толстяк всё перепутал, поэтому прибудет в пятницу к двум, как ты разрешил, но и без всякой надежды. Коли тебя не будет, вернёмся вспять — опозоренные — грожусь прочесть сочинение своё. На тему — Как молодому эмигранту жить за неизвестно чей счёт и держать Метафизический фасон. Росчерк а ля Шурка Ginger.

Твой до гроба, в который в случае, если Тебя не будет, — лягу преждевременно.

Борис П.

3.

Илья!!!!

Если Ты не отнесёшь моей рукописи к Ромову, я учиню над Тобой новое «Дело Конради».

Твой Боб

4.

Ах, Илья Михайлович, Илья Михайлович!

Вы меня обвиняете в том, что я выхожу «на большую дорогу человеков», но смеем ли мы, смеем ли мы оставаться там на горе на хрустальной дорожке? Вот будете Вы смеяться: «ещё одного христианство погубило». Да, я христианин, хотя Вам кажусь лишь подлецом, с позором покидающим «храбрый народец». Да, я решил «сбавить тону», сделать себя понятным (сделаться самому себе противным), потому что «мысль изречённая…» и т. д. Вам лучше знать. Но не замечаете ли Вы, что пути, ведущие «по ту сторону литературы», сделались короче, чем «в ваше время» (которое не ваше, а «ваше время» — это «наше время», и всё это отцовство Ваше — лишь «юнкерское старчество» высшего тона). Не стоит ли Гингер уже «по ту сторону», «не воскрес» ли он в самом деле от людей? В стране столь прекрасной, «что из себя никто ещё не возвращался», из «священного небытия», «гениальности, умирающей в неизвестности». Но я не хочу умереть в неизвестности, потому что сатанинской гордости этого я не приемлю, потому что я христианин (то есть чернь, по-нашему). Остаётся Вам начать думать, что я не прожил бы прекрасно без этого признания, что это нищета моя заговорила, как в Гингере одно время (Вы уже подумали, что и я тоже).

Я проклинаю Вашу храбрость.

Борис Поплавский

5.

Многоуважаемый Илья Михайлович.

Я прекрасно знаю, что наши взаимоотношения не требуют никаких добавочных разъяснений и настоящее письмо не имеет ровно никакого основания, только поэтому я и пишу его, ибо все без исключения письма, имеющие основание, считаю литературой несколько дурного тона, которую следует поручать секретарям. Но предлогом к нему послужила совершенно неожиданная, поразившая меня самого степень огорчения, которое я испытал приблизительно на углу Rue Vaugirard, когда, нелепо расставшись с Вами, я отправился (с видом достоевского приживальщика Максимова) провожать Грановского. Неискушённому человеку это огорчение должно было показаться совершенно лишённым основания (оно так и есть) и поэтому неинтересным, меня же, наоборот, в силу такого его характера чрезвычайно заинтересовало, ибо причинные огорчения — это восходящие от вещей и затемняющие небо, а беспричинные — нисходящие, небесного, духовного происхождения — просветляющие землю. Дело всё в том, что (как Вы изволили справедливо заметить) в моём психическом обиходе конкурируют между собой два способа информации о жизни: зрительный и слуховой, ибо я давно нашёл, что люди представляются чрезвычайно различными по восприятию их как явление формативно-пространственное или музыкальное, ибо зрение говорит лишь о локализованном, «размещённом» в пространстве бытии, слух же выдаёт нам бытие значительно более динамическое и полное значения, именно бытие не размещённое, не проявленное в пространстве. Не замечали ли Вы удивительное согласие древних авторов относительно того, что Бога, напр[имер], нельзя видеть и никто не видел, но слышать можно и многие слышали. Видимость подразумевает значительную степень вещности, так что многое «между небом и землёй» ещё опускается до манифестации себя в звуке, но не дальше, не в форме, не в образе. Вот почему Брама проявлен[ный] есть слово «глагол» Парабрамана непознаваемого, но не лицо, как это основательно доказали философы до и после Спинозы. Достаточно подумать, что звук есть лишь атрибут, «virtu», действие, в общем, глагол, не имеющий реального значения вне «действующего» подлежащего, лежащего за ним. Глагол ни к чему не обязывает, «не имеет обратной силы», тогда как изображение начинает жить своею самостоятельной жизнью, жизнью статической и косной, ответственность за которую само бытие должно взять на себя, бороться с ним и наконец разрушить его, это своё «ситуированное» имя, свою антитезу — Сатану. Смысл соломоновой печати в этой антитезе двух манифестаций божества (непроявленного), его «Logos’a», или восходящего треугольника, и его изображения, треугольника нисходящего, то есть проявленного Бога и Мира, несомого слепою силой инерции и самосохранения. Ибо голос, звук, неотделим от говорящего или звучащего, тогда как изображение, форма, получает своим возникновением самостоятельную жизнь, «подверженную коррупции» и могущую восстать на своего создателя. Вот почему проявленное Божество есть Мудрость, открытая себе, самосознающаяся — белый треугольник, тогда как мир — мудрость скрытая — лишённая света, несамосознающаяся — треугольник чёрный. Ибо Брама не может восстать на Парабрамана, ибо звук неотделим от звучащего, тогда как форма — Мир — может и восстаёт на него, так что истинное знание в нём скрыто и охраняемо, тогда когда Богу открыто и доступно. Ясно также из этого, что неразмещённое, проявляясь в звуке, не разделяется в себе, ибо звук только атрибут, в форме же отразиться не может, ибо форма по своей природе — такая же субстанция. Но довольно об этих очень ясных вещах, важно лишь то, что высшая духовная сторона человека есть бытие «арупа», то есть не имеющее формы, и, если свидетельства слуха и зрения противоречат [друг другу], — «не верь глазам своим», ибо только по интонации узнаётся истинное благородство, она же есть верховная инстанция всякого литературного и жизненного сомнения. Ибо каждое бытие имеет своё тайное, подспудное, подводное звучание, но чаще всего мы совершенно глухи к явственному в небе пению звёзд и довольствуемся лишь их анекдотически мигающей в мраке формой. «Merlin chante si loin que Dieu l’entend a peine». И сколько раз меня ужасало неизмеримое расстояние, которое отделяет души людей и одну «психологическую реальность» от другой. И во сколько раз ослабевает свет, прежде чем долететь от своего источника до зрителя, а звук — тот угасает на значительно меньшем расстоянии, так что нужно с величайшим трудом добиваться мистической тишины, чтобы расслышать самый «голос молчания» — это прекраснейшее, воистину прекраснейшее на свете серафическое пение душ, таких, какие они там, у себя дома, на небе.

Основа мистического познания есть так называемый закон отражения: «То, что на небе, есть то, что на земле, то, что вверху, есть то, что и внизу». Смысл его для человека в том, что его бытие несомненно совершается сразу на двух параллельных планах — в духе и в разуме, так что одно отражается в другом. Связь между этими двумя бытиями одного и того же субъекта более или менее интенсивна, смотря по отражающей способности, чувствительности низшего сознания, как и по степени развития высшего. Встречаются субъекты, прекрасно отражающие свою малую духовную жизнь, тогда я обычно говорю, что это люди малого объёма и большой чистоты в нём. Георгий Иванов, напр[имер]. Другие же субъекты, наоборот, очень мало знают о своей собственной прошлой духовной жизни и плохо, нехотя ка[к] бы, [о] её отражении. Это Андрей Белый, напр[имер], и в некотором смысле и Вы сами. Бывает так, что низшее сознание по каким-то своим соображениям отказывается принимать к себе высшее, когда оно вдруг решает отождествиться с ним, и беспомощно жалко и прекрасно бьётся этот слетевший свет в закрытые двери и окна и умирает на время, ибо низшее сознание, слишком активно наполненное, не даёт возможности высшему выразиться в себе, вот почему поэты бегут от жизни и культивируют пассивность — она есть та гладь воды, без которой не отражается лицо, склонённое над ним, ибо уже давно замечен тот странный факт, что особо замечательные мысли и моменты появляются не в момент величайшей активности сознания, а, наоборот, в полной его тишине, ни с того ни с сего, без всякой подготовки, кроме спокойствия. Подсознательное выкатывается в дремлющее сознание. Наконец, есть и другой значительный факт. Факт неотдавания себе отчёта иллюминатом в том, что как раз в эту-де минуту на него иллюминация снизошла, наполнила всю улицу и переднюю и теснится на пороге комнаты. Какая это внезапная сверхъестественная полнота жизни и мысли, конечно, смутно осознаётся, но о причине её не отдаётся себе никакого отчёта. Мме de Севинье писала, что всё искусство любовников в том, чтобы уметь угадывать те краткие, но довольно частые моменты, когда женщина решительно ни в чём отказать не способна. Совершенно в том же, но чуть в другом роде то, что делает простого иллюмината пророком, — это точное предчувствие и осознание мистического припадка — внезапной близости подсознательной сферы, внезапного утончения перегородки между его обоими сознаниями, во время которого каждое усилие сознания во сто крат обрастает светом и жалкое слово человека, как бы подхваченное неудержимой инерцией, всё с возрастающим грохотом вращается вокруг внесознательной оси. Но чаще всего человек совсем не знает: что стоило бы ему в эту минуту обратиться внутрь, и он увидел бы небо и землю соединёнными, бытие и небытие одновременно познаваемыми. Но для опытного слушателя голос того, кто стоит у порога мистической иллюминации, вдруг так резко меняется и, продолжая говорить на самую банальную тему, вдруг приобретает настолько очевидно потусторонний тембр, что говорящий человек вдруг стремительно возрастает перед глазами со скоростью пушечного дыма и никогда уже не возвращается вполне к своему мнимому зрительному измерению. Это звуковое преображение заставляет навсегда полюбить человека, навсегда подарить ему свое уважение. Пруст в «Содоме и Гоморре» описывает один такой случай: когда вдруг в разговоре с одним расточительным чудаком, St.-Loup, он почувствовал, «что гений Германтов вдруг, пролетая, остановился над ним на большой высоте, но что это было лишь одно мгновение». Именно об этом слуховом преображении я и пишу Вам, хотя Вам и некогда меня читать.

Но знайте, пусть Вы всё сделаете, чтобы в Вашем зрительном облике воплотилось совершенство золотой молодёжи времени Людовика XIV. Вы этим можете мистифицировать кого угодно, но не меня. Ибо этот процесс «превращения в противоположность» мне давно и прекрасно известен. Но для меня, который слышал Вас таким, которым Вы станете в глазах людей лишь тогда, когда умрёте и всё временное сойдёт с Вас как змеиная кожа, для меня Вы вечно останетесь благороднейшим из европейцев, несмотря на все внешние недоразумения с великолепною лёгкостью разметающим эпическую пыль в противоположные стороны.

Писал в 9 часов утра
и в своём уме
Ваш Боб поплавский
(чернокнижник)

6.

4.II.28

Дорогой Илья.

Я ужасно много работаю (хотя болит глаз), поэтому давно не заходил к Вам, к Вашему удовольствию и к моему огорчению.
Стихов не пишу совсем. Из-за Ромова (морально), хотя это и не важно, то есть как не важно, очень важно, но хочется говорить, что не важно, потому что тошнотворно. А ещё потому, что пишу прозу.

Всё думаю о том, что литература должна быть, в сущности, под едва заметным прикрытием — фактом жизни, так что не принятая миром [должна] остаться необыкновенно трогательным отклонением жизни вроде дневников (если бы Ты писал дневник, это было бы что[-то] вроде Марии Башкирцевой в поэзии, то есть величественное и милое бесконечно). А жизнь делать так, чтобы она, не давши счастья, была хоть явлением литературы, то есть материалом осуществления всяких милых выдумок.

За неимением места до свидания.

P. S. Поклон Аксель.

7.

16.III.28

Так Ты, Илья, находишь, что ничего этот мой роман, не смею, право, Тебя просить, но, может быть, Ты, несмотря на отсутствие времени, отписал бы мне несколько советов. Право, я был бы очень Тебе признателен. Или лучше потом, после второго чтения во вторник.

В общем, я думаю, что, может быть, Тебе всё-таки понравилось, а это так для меня важно.

Я никогда не думал, что с ним будет столько работы, особенно редакционной (помнишь, сколько Ты возился с «Парижачьими»). Потому что я по Твоей системе пишу всегда гораздо больше, чем следует, и на каждое место несколько претендентов. Много в этом романе также Твоего прямого влияния и особенно Шурикова. Это вообще попытка оправдать Нашу жизнь, роскошную и тайную, необыкновенно трогательную и значительную и вместе с тем никакую — со стороны смотря, и встать выше своей и социальной судьбы, посредством не удостаивать не только активного, но и морального вмешательства в ту и в другую. «Как Вы поживаете?» — спрашивают Безобразова. Он отвечает: «Не знаю». Потому что одно из великих свойств — это, по-моему, уменье совершенно игнорировать что-нибудь как нечто неприличное. Так А. Б. игнорирует свою эпоху и свою жизнь между прочим как нечто неприличное, хотя бы это неприличное и уничтожило его.

Вообще, [это] опыт романа в сюртуке (несмотря на Арапова), хотя бы в сюртуке ярмарочного престидижитатора и астролога. Прости за величину письма, но Ты, правда же, мне очень нужен.

Твой Б. Поплавский

P. S. Да! кстати. Я забыл у Тебя эти три конверта с каталогами Арапова. Может быть, Ты бы их отправил вместе со своими, а то они опоздают очень.

Передай также поклон Аксель!

Твой Б. П.

8.

14.XI.28

Дорогой Илья.

Сообщаю тебе печальную новость: набор книги уже год как разобран, ибо Ромов ни гроша туда не заплатил. Кроме этого огорчения, у меня сегодня ещё одно: только что был Беляев и рассказал, как он запутался и Бог знает чего наболтал про меня у Вас; я прямо болен от этого. Если хочешь знать, то моё мнение касательно Твоего семейного вопроса как раз обратное. Ибо одному, кажется, на свете Тебе женитьба пошла как раз впрок. Ты, с тех пор как Ты женат, написал уже два романа и никогда не был так энергичен и приятен, как теперь. Может быть, Ты как сильный человек только и радуешься тому, что сильно нагружен. Относительно приёма, оказанного мне, — я им был даже сильно тронут. Так что беляевская ерунда чуть не довела меня до слёз. Твоя дружба ко мне — одно из самых ценных явлений моей жизни, хотя бы мы и не виделись годами. Являясь чисто метафизической вещью, она нисколько не меняется от этого. Что же касается Твоей литературы, то отношение к ней ясно отражается в моём отношении к Тебе. Никогда бы я не мог так искренне восхищаться малейшими Твоими поступками, если я не считал бы Тебя столь способным человеком. А Ты знаешь, как я люблю все Твои фантастические коричневые котелки, геологические экспедиции и необитаемые дома. Всё это было бы в моих глазах просто странно, не будь необычайной моей веры в Твои способности. Да и вообще никакие бредни не поссорят нас. А вот Аксель, вероятно, Бог знает что обо мне думает в результате. И я прямо боюсь к Вам ехать теперь, как это предполагал вскорости.

Ну, до свиданья. Как это на меня все шишки валятся.

P. S. Поклонись от меня Аксель и передай ей, пожалуйста, эти картинки.

Твой Борис

___________________________________________________________________________
 

приложение

статья и. зданевича публикуется по тексту, напечатанному в журнале «синтаксис». 1986. № 16. с. 165–169.

илья зданевич
борис поплавский

«Не будите его, он мёртв»

Хождение Поплавского в эмиграцию кончилось его смертью. Когда, вот уже четырнадцать лет тому назад, в «легендарное время», начали засиживаться в кабаке на углу Монпарнасского бульвара и улицы Первого Похода подростки поэты и художники из русского беженства и основали сообщество «Гатарапак», — лирическое величие уже тогда выделяло Поплавского. Примечательным было стремление этой молодёжи выйти из беженства, решимость детей порвать с?родителями, отмежеваться от их убеждений и поступков.

«Что, собственно, произошло в метафизическом плане, — спрашивал Поплавский, — что у миллиона человек отняли несколько венских диванов сомнительного стиля и картин нидерландской школы малоизвестных авторов, несомненно поддельных, а также перин и пирогов, от которых неудержимо клонит к тяжёлому послеобеденному сну, похожему на смерть, от которого человек встаёт совершенно опозоренный?»

Бутафория — пресловутые российские ценности; самодержавие:

Вот и я идти стараюсь
Как листы идут с календаря
И солдат за дурака царя.

православие —

О если бы добраться до попа
Что нас венчал /всадить как в землю пулю/
Но он на солнце с головой клопа
Показывает огненную дулю

и…

Удар и мёртвый падает на санки
С ворот скелет двуглавого орла.

В этом разладе на долю Поплавского выпала роль Дон Карлоса.

Я Шиллера читать задумал перед сном
Но ночь прошла; я не успел раздеться
Всё та же ты на языке ином
Трагедия в садах Аранжуеца

Хоть Карлосу за столиком пустым
Уж не дождаться королевы детства
И перейдя за Сенские мосты
Он не увидит лошадей для бегства

Хоть безразличнее к сыновьим слезам
Отец наш, чем король Филипп Второй
Хоть мы казнённому завидуем порой
Вставая в саване и с обострённым носом
Чтобы вновь, едва успев переодеться
В кофейне разукрашенной стеклом
Играть на скудном языке родном
Тpareдию в садах Аранжуеца

На мою долю выпала роль маркиза Позы.

Для художников вопрос решался сравнительно просто, в?силу самой природы их искусства: они стали парижскими художниками, вошли в парижскую школу, стяжали себе успех и славу. Драматическим было положение пишущих! Беженская печать была неприемлема, равно беженские литературные круги. Прежде вопроса, где же печататься, возник вопрос о среде. Отсюда тяга Поплавского, Гингера, Свечникова, Божнева к художникам, к Монпарнасу, возникновение группы «Через», литературной секции при Союзе русских художников, собрания в?исчезнувшей кофейне Парнас. Среди художников мы провели безвыходно пять лет, писали для художников, читали для художников, увлекались живописью больше, чем поэзией, ходили на выставки, не в?библиотеки. Жили же мы стихами Поплавского.

Это поэтическое затворничество позволило Поплавскому развиться вдали от беженской пошлости, предохраняло его долгие годы, но оно же и усилило в нём пессимизм, неприятие мира, усилило тему смерти, которую он так и не преодолел.

Сабля смерти свистит во мгле
Рубит головы наши и души
Рубит пар на зеркальном стекле
Наше прошлое и наше грядущее

Бездомная жизнь в кафе

Вокруг же нас, как в неземном саду
Раскачивались лавры в крупных кадках
И громко, но необъяснимо сладко
Пел граммофон, как бы Орфей в аду
«Мой бедный друг, живи на четверть жизни
Достаточно и четверти надежд
За преступленье четверть укоризны
И четверть страха пред закрытием вежд
Я так хочу, я произвольно счастлив
Я произвольно чёрный свет во мгле
Отказываюсь от всякого участья
Отказываюсь жить на сей земле».

1925 год был годом больших перемен. Стена, отделявшая Париж от Советской России, стала падать. На Монпарнасе началось политическое оформление. Но оказалось, что оторванные от действительности, отягощённые нашим эстетическим багажом идеологи поэзии как «покушения с негодными средствами», мы только воображали себя попутчиками, на деле же ими вовсе, оказывается, не были. Впрочем, надежда добиться чего-нибудь здесь в Париже ещё не была утрачена. У художественного журнала «Удар», издаваемого Ромовым, оказался остаток средств и первая книга стихов Поплавского «Дирижабль неизвестного направления» была набрана, свёрстана и могла выйти в свет. Но Ромов уехал в?Москву, и в?типографии набор оказался разобранным.

Тогда-то и началось сближение Поплавского с зарубежной печатью. Этот компромисс открыл ему новое поле деятельности, так казалось на первых порах. Сколько новых планов на будущее, встреч со «знаменитостями», признание и приёмы. Помешать ему проделать этот опыт было бесполезно. Но история его «Флагов», вышедших в 1931 году, уже показала ему, что, в сущности он мог ждать от новых друзей. Издатели искромсали текст как могли, ввели старую орфографию, выбросили всё, что было мятежного или заумного, дав перевес стихам, в?которых сказывалось влияние новых кругов. Книга успеха не имела.

Охлаждение со старыми друзьями, разочарование в новых.

Эмиграция, единственным «патентом на благородство» которой он являлся, так как совершенно ясно, что если о?ней и будет упомянуто в истории поэзии, то только благодаря Поплавскому, эмиграция не только ничего ему не могла дать, но и взяла у него всё, что сумела. Годы проходили, а Поплавский всё продолжал ходить с рукописью романа «Аполлон Безобразов», который, мол, обещали напечатать там-то и там-то, непременно, в ближайшее время, и так далее без конца. Берлинские и парижские издательства выбрасывали каждый день на рынок порнографию и халтуру, повторяли зады, весь махровый букет «зарубежного» писательства, но для Поплавского не находилось издателя. Когда в 1933 году рукопись «Аполлона Безобразова» была возвращена автору в который раз, я добился у одного издателя принять мою гарантию под тысячу пятьсот франков — половину расходов по изданию романа. Надо было достать вторую половину. Никто не пожелал оказать этой поддержки. Поплавский попробовал продать несколько имевшихся у него картин, чтобы выручить нужное. Но продаже сумели помешать.

Мистицизм, нищета, сомнительные знакомства, быть может, отчаяние. Последние месяцы я встречался с Борисом каждые две недели в мэрии, куда он приходил за получкой пособия — семь франков в день, от которого, по его словам, «белели десны», и в вечерней библиотеке, где он штудировал немецкую философию, которая хороша на сытый желудок. Какие-то богатые знакомые таскали его по кабакам, в?качестве приправы. Однажды он попросил у них помощи. Они отказали, но зато посоветовали попробовать героин.

Когда в заключительный вечер обнаружились признаки отравления — отравление порошками было случайным?— и?Поплавского вздумали, было, отправить в лечебницу, он вознегодовал: случай станет известным полиции и его, несомненно, за это лишат драгоценного пособия. Он, мол, и?так отоспится. Карета скорой помощи повернула обратно. Но поутру Поплавского уже нельзя было разбудить.

На кладбище, в Иври, куда отвезли выкрашенный в жёлтую краску гроб, дождь сперва серебрил землю, мелкий на удивление, а потом перешёл в ливень, размывая могилу, на которую не было брошено ни одного цветка. Кроме родных, нескольких стародавних друзей, всё тех же, и ненужного духовенства, никого, разумеется, не было.

комментарии и примечания

Стихотворения, письма и записки, включённые в настоящее издание, печатаются по архивным материалам, находящимся в Фонде И. Зданевича (Париж). Приносим особую благодарность хранителю архива Фонда г-ну Франсуа Мере и г-же Астрид Афанасианц-Вишра, племяннице Б. Поплавского, ознакомившей нас с рядом важных дополнительных материалов. Благодарим также Н. А. Богомолова, А. Н. Богословского, В. А. Обухова и В. Н. Топорова за ценные советы и консультации.

стихотворения

В настоящем издании опубликованы все стихотворения Поплавского, обнаруженные в архиве Ильязда. Оригиналы представляют собой машинописные листки, напечатанные самим поэтом и с его правкой.

Авторская пунктуация в основном оставлена без изменений. Исправлены явные орфографические, грамматические ошибки, а также опечатки.

В комментариях отражён внешний вид автографа: рисунки и наличие подписи, отмечены также все содержательные исправления, внесённые поэтом в текст. Специально оговариваются ошибки Поплавского, допущенные при написании французских и латинских слов и выражений (исключая незначительные ошибки вроде непроставленной акцентовой пунктуации во французских словах).

Не оговариваются помарки, авторские исправления опечаток и — в большинстве случаев — грамматические и орфографические ошибки Поплавского в русском языке.

При наличии авторской правки приводятся первоначальные варианты. Для стихотворений, опубликованных в сборниках Поплавского, указываются разночтения. Первая цифра обозначает порядковый номер строфы, вторая — строки (по настоящему изданию).

Разночтения из «Флагов» и «Дирижабля неизвестного направления» даются по изданиям: Поплавский Б. Флаги. Второе, исправленное издание (Собр. соч. Т. 1). Berkeley: Berkeley Slavic specialties, 1980; он же. В венке из воска. Дирижабль неизвестного направления. Второе, исправленное издание (Собр. соч. Т. 2). Berkeley: Berkeley Slavic specialties, 1981.

не тонущая жизнь ay ay…

На первой странице машинописи карандашом нарисован мужской профиль. Посвящение написано от руки, печатными буквами. В тексте имеются исправления. Воспроизводим первоначальные (до исправлений) варианты:

2.1–2. Почто почто театрам нет конца
Кафе театр и душа театр
3.3. Глянь режиссёр бежит подняв кулак
4.4. Златой скелет двуглавого орла
7.1. Уж валится в кулисы лес картонный

Евгения Петерсен — к сожалению, личность установить не удалось.

земба

Название написано печатными буквами в правом верхнем углу. Это стихотворение — один из редчайших примеров заумной поэзии у Поплавского. Обозначение ударных гласных, как и в драматургии Ильязда, помогает правильному прочтению текста. Кроме заумных слов, встречаются заимствования из других языков. Так, во второй строке первой строфы находим: «трибулациона» — от латинского слова «tribulationes» (фр. «tribulations» — «терзания и злоключения»); «томио» — сербско-хорватское произношение русского «томил». Более всего здесь заметно греческое влияние (панопликас, статосгитам, стилэн, мелаобрама, троос и пр.), что также подтверждает последняя строка стихотворения, где, возможно, упоминается греческий математик и философ Талес (Фалес, ок. 625 — ок. 545 до н. э.).

На обратной стороне листа с машинописью карандашом написано следующее «объявление», обведённое рамкой:

Исправления, внесённые автором в машинописный текст, ограничиваются заменой отдельных букв в словах. Первые варианты таковы:

1.1. Панопликас усонатео земба
2.1. Шинидигама могоо стилен.
3.1. Гостурукола пасгота ане.
4.4. Таелосо Талес пеосотах.

Стихотворение «Земба» (без заглавия) было опубликовано И. Зданевичем в составленной им антологии «Поэзия неведомых слов» («Poesie de mots inconnus». Paris: Le Degre 41, 1949) во французской транслитерации (хотя и не всегда по её нормам), без знаков ударения, с цветными иллюстрациями Сержа Фера. Но в антологии напечатан значительно больший текст, чем тот, что обнаружен в архиве Ильязда; кроме того, во фрагменте, аналогичном публикуемому нами, обнаруживаются некоторые разночтения. Приводим опубликованный в антологии текст полностью, в обратном «переводе» с ильяздовой транслитерации:

Панопликас усонатэо земба
Трибулациона томио шарак

О ромба! Муэра статосгитам
И раконоста оргоносто як

Шинодигама мэгао стилэн
Атеципена мерант крикроама

Мелаобрама местогчи троос
Гостурукола укста сонэ

Пострумола пасгота анэ
Сгиообратана бреома мао

Илаоскара скори меску мю
Симускуму гитропекамос ой

Пескара ракониста стакомча
Гамистоока асточака скафа

Сламиро миега точегурта
Таэлосо талес пеосотах

Соутно умигано халохао
Пелаохото хурато аран

Незамаран: холотно у халатну о
Так буридан дон деризон ура

Урал урон камбинату тубука
Хулитаскука касаси вали
Но поразбукай муками азбука
Теласмурока саонар али

Вапорис синеор жопинеор
Ужопалика синевана мейга
Курёна тромба гни огни орма
Маросейгама синегатма гейна

Ра григроама омарина га
Ратира посартина сенео
Ленеоо роана паноира
Полимиера тосма эонес

Опалово луненье белых рук
Открылось над заумным магазином

Взлетает лук взметая архалук
Летит навстречу поезду дрезина

Урлы као аола хаола
Юлоуба баора барбазажна

Хрюну крюну лалтура футура
Невязна о мотоге головазна

Ханоемрука бхудра пуфа гну
Глоумеоли хулема синела

Вагонпарточка парта тьма гузу
О ваконета ваганелла пелла

Безрукуа как худава и корда
Ваонеспори ринальдес валини
О счастье синепорое не спорь

Не отлетает бовза от землини
Тулесо непрестанно как вапор

1925

(Обратная транслитерация С. К.)

Судя по написанию слова «счастье» (3-я строка от конца) в ильяздовой транслитерации, в рукописи Поплавского, которой пользовался Ильязд, было: «счястье». Неверное написание этого слова и вообще употребление буквы «я» после шипящих согласных — ошибка, свойственная Поплавскому и встречающаяся в некоторых его стихах, в том числе и не заумных. Здесь, как и в других случаях, мы даём нормативное написание этого слова.

Орегон кеншаомаро мао…

В этом стихотворении сосуществуют экзотические слова, большинство из которых заимствовано из географического словаря (Орегон, Иллинойс, Техас, Гватемала, Саратога, Арагон), чисто заумные слова и русские словосочетания. Примечательно, что особенности звуковой организации текста создают ощущение ясности, тогда как на деле какой-либо доступный для понимания смысл здесь отсутствует.

новогодние визиты

Под этим названием собраны четыре стихотворения, написанных, вероятно, в начале января 1925 года. В первых трёх недостаёт четвёртой (последней) строфы (читаемые слова и обрывки слов сохранены в публикуемом тексте). Пробелы объясняются тем, что у Ильязда эти три листа хранились за шкафом и были попорчены мышами. Четвёртый лист лежал отдельно в ящике и дошёл до нас неповреждённым. Его название частично написано от руки (слово «четвёртое»). Дата и место написания стихотворения, помещённые над заглавием, также вписаны от руки. Вероятно, то же самое было напечатано после стихотворения, но потом стёрто.

Мундштук (автор использует неправильное написание «мунсштук») — это слово здесь обозначает элемент конской сбруи, приспособление для взнуздывания лошадей.
Мустук — значение этого слова установить не удалось. Возможно, это ещё одно авторское написание слова «мундштук» (устаревший вариант написания: «муштук»), обозначающего здесь часть курительной трубки.
Кунштюк — устаревшее слово, происходящее от немецкого «kunststuck» («проделка», «ловкая штука», «фокус»).
Ярыга — одно из значений этого устаревшего русского слова — «беспутный человек», «пьяница».

мы молока не знаем молокане…

Машинописный текст с небольшой правкой. Рукой вписаны посвящение и дата. Приводим первоначальный вариант последних строк 2-й строфы:

Кто не больны Тебя обуреваем
Рвём разрываем наверху на ять

На обороте листа написано четверостишие, возможно, имеющее отношение к данному стихотворению:

Как в жизни холостой я очень холост
Но не лощён хотя и холощён
Зубная полость не медвежья полость
Невежа обращён дубьём крещён

Э. А. П. — вероятно, имеется в виду Эдгар Аллан По (1809–1849), любимый писатель Поплавского.

Молокане — русская религиозная секта, не признающая таинств и обрядов православной Церкви. Во время поста молокане пьют молоко, сами же объясняют своё название тем, что их учение есть «словесное млеко», о котором говорится в Священном Писании.

ещё валился беззащитный дождь…

Стихотворение было опубликовано под названием «Возвращение в ад» в сборнике Поплавского «Дирижабль неизвестного направления» (Париж: [Н. Татищев], 1965). В этом сборнике оно посвящено французскому поэту Лотреамону (псевдоним Изидора Дюкаса, 1846–1870), автору известных «Песен Мальдорора» (1868–1869), предтече сюрреалистов и одному из главных вдохновителей творчества Поплавского.

В машинописи имеется ряд исправлений. На первой странице текста карандашом нарисован мужской профиль. На последней странице, после вписанных от руки даты и места написания стихотворения, изображена ритмическая схема какого-то поэтического текста. Воспроизводим ранние варианты строк, в которые поэт внёс правку:

1.2. Так падает убитый из окна
1.4. Играючи старалась обогнать
12.1. Всё уже зал всё гуще крик и смрад
14.3. А я держась от смеха за живот
15.4. Земля проваливается как на экзамене

В последней, 16-й строфе между 3-й и 4-й строками есть ещё одна, запечатанная на машинке и практически нечитаемая строка. В 3-й строке одно слово (на сгибе листа) полностью не прочитывается. Предположительно восстановленная нами нечитаемая часть слова дана в угловых скобках со знаком вопроса.

В сборнике «Дирижабль неизвестного направления» стихотворение напечатано с полной пунктуацией. По сравнению с машинописью есть некоторые разночтения:

1.4. Меня пыталась обогнать она.
2.3. Её ловлю я за цветистый хвост
4.1. Я подхожу к хрустальному подъезду,
8.2. Танцуют яды, к женщинам склонясь.
13.2 Кромешной радости, чернильной брызжет кровью.
13.4. И Вий невольно опускает брови.
14.2–3. Как месяц над железной катастрофой,
А я, держась от смеха за живот,

Третья и две последние строфы отсутствуют.

тэнэбрум марэ — море темноты…

Стихотворение было впервые опубликовано А. Марковичем в подборке стихотворений Ильязда в парижском альманахе «Les Carnets de l’Iliazd-Club» (Clemence Hiver. 1990. № 1). Вместе с оригиналом был опубликован и перевод А. Марковича на французский язык. Ошибочно посчитав стихотворение принадлежащим Ильязду, публикатор также принял дату, стоящую под эпиграфом, за дату написания самого стихотворения, что весьма сомнительно.

Это стихотворение заметно отличается от других. Оно написано в форме сонета, встречающейся в известных нам стихах Поплавского чрезвычайно редко (другой пример такого рода — стихотворение «Покушение с негодными средствами» в сборнике «Флаги», посвящённое И. Зданевичу, как известно, любившему сонетную форму). Однако в своём константинопольском дневнике 1921 года Поплавский упоминает о множестве сочинённых им сонетов (см.: Поплавский Б. Неизданное: Дневники, статьи, стихи, письма. М.: Христианское издательство, 1996).

На машинописной странице всего одно исправление — в последней строке. Приводим первоначальный вариант:

Тэнэбрум марэ — море темноты (без предлога «в», т. е. повтор первой строки).

Небытие — чудесная страна — авторство эпиграфа не установлено. Возможно, это строка самого Поплавского.

Тэнэбрум марэ (tenebrum mare) — «тёмное море» (лат.). «In mare tenebrum» — название одной из глав романа Поплавского «Аполлон Безобразов» (1926–1932), не вошедшей в его окончательный текст.

морской змей

В тексте много исправлений. Под названием, вписанным чернилами рукой Поплавского, карандашом (возможно, рукой Зданевича) написан его французский перевод: «Serpent de mer». На правом поле первой страницы помечено рукой Зданевича: «poesie de Poplavsky. Paris, 1925» (т. е. «стихи Поплавского. Париж, 1925»). Эпиграф, а также место и дата, указанные в конце стихотворения, добавлены от руки. Машинопись подписана автором.

Воспроизводим первоначальные, до авторских исправлений, варианты строк стихотворения:

5.1–2. У каждого в руке палаш иль трость
Перчатки галстуки огромные и вдруг
5.4. Внезапно села шляпа как ведро
7.2. Пред мною шляпу вежливый мертвец
9.2–3. Махают юбок веера в дыму.
Проносят пиво черти с бородами
10.2. Мы золотом насыпем контрабас
11.2–4. Полезли жабы раки и коты
Вампиры, упыри в зелёных шишках
И миллионы адской мелкоты
19.2–3. Воздушный финиш взяли мы над морем
И дружеским холодным голоском

Между 8-й и 9-й строфами были ещё две строфы, зачёркнутые Поплавским. Первая многократно исправлялась (некоторые варианты записывались на полях). Приводим вторую строфу, а также наиболее ранний вариант первой:

У входа в мюзик-холл пылал швейцар
Стоит с зонтом похожим на топор
Твои духи валят как чёрный пар
Проходим. Слышу застонал шофёр

И нам что сняли шубы из ногтей
Чрез лабиринт дверей неясно зримо
Как велика в бензине до локтей
Поднял топор над тушей лимузина.

16-я и 17-я строфы переставлены местами.

J’аlai coir mes testes de morts. Bluet d’Arbelle — эпиграф на французском языке. Личность предполагаемого автора этого восьмисложного стиха — Блюз д’Арбэль — установить не удалось. Слова «Блюэ д’Арбэль», возможно, имеют другое значение, если допустить, что Поплавский по ошибке написал «bluet» вместо «bluettе». В этом случае надпись может быть переведена как «арбэльская юмореска» (Арбэль — ассирийский город, где в 331 г. до н. э. произошло известное сражение, закончившееся победой Александра Македонского над Дарием III). В переводе этот стих читается следующим образом: «Я пришёл посмотреть на свои черепа». Старая орфография французского текста наводит на мысль о том, что он восходит к эпохе Возрождения.

вода вздыхала и клубилась тихо…

Стихотворение было опубликовано в сборнике Поплавского «Флаги» (Париж: Числа, 1931) под названием «Рауsage d’enfer» («Адский пейзаж» — фр.), с посвящением Георгию Шторму. Датировано 1926 годом. Первая публикация — в журнале «Воля России». Прага: Изд. Е. Лазарев. 1930. № 9, без заглавия и посвящения.

В машинописи одно исправление (на машинке) в 1-й строке 2-й строфы. Первоначальный вариант таков:

А в синем море где ныряют рыбы

Во «Флагах» стихотворение напечатано по правилам старой орфографии, с пунктуацией. В тексте есть некоторые разночтения:

1.1. Вода клубилась и вздыхала глухо,
1.3–4. Душа молчала на границе звука,
Как снег упасть решившийся к земле.
3.3. А выше, то есть дальше, ближе, ниже,
7.2. Как жизнь, что Бога кроткая мечта.

глубокий холод окружает нас…

Машинопись не имеет авторской правки.

я отрезаю голову тебе…

В машинописи сделано несколько исправлений. Воспроизводим первоначальные варианты:

1.1. Я отрезаю голову себе
2.1. И волосы висят как макароны
2.4. Из яблока глазного каплет яд
4.2. Я выплываю рвотою несом
4.4. Зловещий уголёчек адский дом
6.3. Пока заката штандарт бледно-алый

Фрагмент стихотворения (последние четыре строфы) опубликован в сборнике «Дирижабль неизвестного направления» (вместе с другим стихотворением под общим заглавием «Близится утро, но ещё ночь»), где он датирован 1925 годом. Текст напечатан с пунктуацией, без разделения на строфы и имеет несколько разночтений:

4.2. Я вверх своей нечистотой несом,
4.4. Зловещий уголёк — мой адский дом.
5.2. Поёт фальшиво дева средь колёс
6.1–2. А над ручьём, где мертвецы и залы,
Рычит гудка неистовый тромбон,
7.1. И в сумерках октябрьского лета

рассматривали вы когда друзья…

На первой странице машинописи поэт нарисовал верхнюю часть мужского силуэта и несколько профилей. В тексте большое количество исправлений. Приводим первоначальные варианты:

3.2. И держит револьвер как колбасу
4.1–2. На камнях манекены восковые
Свои вращают розовые выи
5.4. Её увлёк на синий подоконник
6.3. Офелия о фея иль афера
7.3–4. И храбро рыбы стерегут солдаты
Стеклянный домик где живёшь всегда ты
9.1. Плыву во дверь как воробей в окно
10.4. Их жестяные сапоги скрипят хоть плачь
13.4. И дети что утоплены отцом
15.1–3. Визжит и копошится заикаясь
Стучит ножами разношёрстный ад
И входит нож в твой белоснежный зад

Олоферн — согласно ветхозаветной традиции, полководец ассирийского царя Навуходоносора, державший в осаде иудейский город Ветилуй. Благочестивая вдова Юдифь, спасая свой город, обманом проникла в стан врага и после пира отрубила голову Олоферну. Эта голова была выставлена на стене осаждённого города.

сентиментальная демонология

Стихотворение вошло в сборник «Флаги» с посвящением русскому художнику-авангардисту, создателю «лучизма», а впоследствии сотруднику Русских балетов Михаилу Ларионову (1881–1964). Поплавский был дружен с Ларионовым, Ильязд дружил с ним с 1913 года (они прекратили отношения в 1928 г.) и жил у него по приезде в Париж. Они вместе устраивали балы Союза русских художников, в которых участвовал и Поплавский.

Первая публикация стихотворения — в журнале «Воля России» (1928, № 2), без посвящения.

В машинописи есть ряд исправлений. Приводим первоначальные варианты:

3.4. Я гувернёр курчавый из Парижа.
9.1. Что бесконечно возмущало Вас
11.3. И не раздавит огненным авто

В сборнике «Флаги» текст напечатан по старой орфографии, с пунктуацией. Он несколько отличается от публикуемого нами. Приводим разночтения:

3.2–4. Ходили вы за городом на лыжах,
Рассказывал какую дребедень
Я, гувернёр курчавый из Парижа.
6.1. Иль в мёртвый час, когда ни пьян, ни трезв,
6.3. К вам с грохотом летел наперерез
7.1–2. Иль в бесконечной улице, где стук
Шагов барахтался на вилке лунной,
8.1. И в миг, когда катящийся вагон
10.4. В халат одетым, или даже дамой.

Девятая строфа отсутствует.

посвящение

На правом поле машинописи сделана следующая надпись: «Дряхлову. С лёгким опасением за свою книгу (вероятно, будет гневно разорвана в клочья). Боб П.» Поэту Валериану Дряхлову посвящено стихотворение «На заре» (1927), опубликованное в сборнике «Флаги».

На обороте листа карандашом нарисованы профили, похожие на те, что помещены на полях машинописи стихотворения «Рассматривали вы когда друзья…». Место и дата вписаны в конце стихотворения от руки.

в зерцале дых ещё живёт живёт…

В машинописи этого стихотворения сделано одно исправление, в 4-й строке 1-й строфы. Первоначальный вариант был:

Ещё храпит у сена конь уставший

a la memoire de catulle mendes

В переводе с французского название стихотворения звучит так: «Памяти Катюля Мендеса». Катюль Мендес (1841–1909) — французский писатель, ученик и зять Теофиля Готье, сотрудник Вилье де Лиль-Адана, с которым он основал «Чудаческий журнал» (1860), ставший первой группировкой «Парнаса». Страстный защитник германской культуры, поклонник Вагнера, Мендес сочинял оперные либретто для Э. Шабрийе и А. Мессаже, был известным драматургом. Написал сборник эротических стихотворений «Филомела» (1863) — типичный пример эстетики «парнасцев».

Заглавие вписано от руки, вторая половина третьей строфы заключена в карандашную рамку. На обороте листа карандашом нарисован полуфантастический человеческий профиль и записан адрес В. Дряхлова. В тексте одно исправление, во 2-й строке 5-й строфы. Первоначальный вариант таков:

Змея об[в]ила непрестанный бич

Fin de siecle («конец века» — фр.) — это выражение здесь употребляется как прилагательное и обозначает декадентское поведение. Слова вписаны от руки.

реминисценция третья

Г. Л. Ц. — личность человека, скрытого за этими инициалами, установить не удалось.

очищается счастье от всякой надежды…

Стихотворение было опубликовано в сборнике «Флаги» под названием «Астральный мир», с посвящением Ольге Коган. Первая публикация — в журнале «Воля России» (1928, № 2), с датой «1927». Под текстом стихотворения нарисованы синими чернилами четыре черепа, из них — два больших, с перекрещенными костями и венцами из цветов. Под одним из черепов написана латинская (грамматически ошибочная) фраза «In monitor vita eterna» («Тому, кто должен умереть, вечная жизнь»).

В тексте одно исправление (на машинке). Первоначально 4-я строка 2-й строфы выглядела так:

Молча тает и мы улетаем вдвоём

В тексте, напечатанном во «Флагах» (по старой орфографии и с пунктуацией), имеются разночтения в двух строках:

6.3–4. И над нами как чёрные айсбергов глыбы
Ходят духи. Там будет и Ваша душа.

с моноклем с бахромою на штанах…

Стихотворение напечатано в сборнике «Дирижабль неизвестного направления» под названием «Другая планета», с посвящением французскому поэту Жюлю Лафоргу (1860–1887). В нём явно подразумевается сборник Лафорга «L’imitation de Notre-Dame la Lune» (1886). Стихотворение опубликовано с пунктуацией и имеет множество отличий от публикуемого текста. Приводим его полностью:

С моноклем, с бахромою на штанах,
С пороком сердца и с порочным сердцем,
Ехидно мним; планеты и луна
Оставлены Лафоргом нам в наследство.

Вот мы ползём по желобу, мяуча.
Спят крыши, как чешуйчатые карпы,
И важно ходит, завернувшись в тучу,
Хвостатый чёрт, как циркуль вдоль по карте.

Лунатики уверенно гуляют,
Сидят степенно домовые в баках,
Крылатые собаки тихо лают.
Мы мягко улетаем на собаках.

Блестит внизу молочная земля
И ясно виден искромётный поезд.
Разводом рек украшены поля,
А вот и море, в нём воды по пояс.

Вожатые забрали высоту.
Хвост задирая, как аэропланы,
И на Венеру мы летим — не ту
Что нашей жизни разбивает планы.

Синеет горный неподвижный нос,
Стекло озёр под горными тенями.
Нас радость потрясает, как поднос,
Снижаемся с потухшими огнями.

На ярком солнце для чего огни?
Но уж летят, а там ползут и шепчут
Стрекозы-люди, бабочки они,
Легки, как слёзы, и цветка не крепче.

Вот жабы скачут, толстые грибы,
Трясясь встают моркови на дыбы
И с ними вместе, не давая тени,
Зубастые к нам тянутся растенья.

И шасть — жужжать и шасть — хрустеть, пищать,
Целуются, кусаются — ну ад!
Свистит трава как розовые змеи.
А кошки! Описать их не сумею.

Мы пойманы, мы плачем, мы молчим.
Но вдруг с ужасной скоростью темнеет.
Замёрзший дождь, лавины снежный дым
Наш дирижабль уже лететь не смеет.

Пропала насекомых злая рать,
А мы, мы вытянулись умирать.
Замкнулись горы, синий морг над нами.
Окованы мы вечностью и льдами.

В машинописи одно исправление, во 2-й строке 8-й строфы. Приводим первый вариант:

И глазы над зубчатыми стенами.

В слове «стенами» буква «с» зачёркнута, но оставшееся «тенами» не исправлено.

a elemir bourges

Напечатано в сборнике «Флаги» (без эпиграфа) под заглавием «Dolorosa» («скорбящая» (лат.) — очевидно, восходит к образу «Богоматери скорбящей»). В этом сборнике стихотворение датировано 1926–1927 годами.

Заглавие стихотворения — посвящение Элемиру Буржу. Элемир Бурж (1852–1925) — французский писатель и публицист (его фамилию Поплавский пишет неправильно: «Bourge»). Был связан с писателями Барбе д’Оревильи и Стефаном Малларме, эстет, представитель «esprit du Siecle» («духа конца века» — фр.) и декадентства, поклонник Р. Вагнера, автор трёх романов — «Под топором» (1883), «Гибель богов» (1884), «Птицы улетают и цветы падают» (1893) и драмы «Корабль» (1904–1922).

Заглавие, эпиграф, место и дата написаны от руки, машинопись подписана автором. После места и даты помещён маленький символический рисунок чернилами, изображающий птицу, стоящую на рыбе, вокруг которых расположены астрологические символы Солнца, Венеры, Луны и Марса. Аналогичный рисунок имеется в одном из писем Поплавского к Зданевичу (см. письмо 5-е в наст. изд.).

В сборнике «Флаги» текст напечатан по старой орфографии, с пунктуацией. Имеет некоторые разночтения:

1.1. На балконе плакала заря
1.3. И над нею наклонился зря
2.2–4. Поднялась она к нему, и вдруг,
Он издав трамвайный стон короткий
Сбросил вниз позеленевший труп.
4.2–3. Соскочила осень на ходу,
И прижав рукой больное сердце
6.2. Опадая в пустоте бездонной,

Le dragon melancolique, le dragon rejouissant («меланхолический дракон, отрадный дракон» — фр., в оригинале написано с ошибками) — источник цитаты не установлен.

histoire de gaze et gaziers

Стихотворение опубликовано в сборнике «Флаги» под заглавием-посвящением «Артуру Рембо», датировано 1926–1927 годами (первая публикация в журнале «Стихотворение. Поэзия и поэтическая критика». II. Париж. 1928, без заглавия и последней строфы, с неточным эпиграфом из Рембо: «Anne, Anne, fuit sur un ane»).

Артюр Рембо (1854–1891) — знаменитый французский поэт, создатель и вдохновитель новой французской (и в немалой степени мировой) поэзии, В восприятии современников образ молодого гения — после того как Рембо бросил поэзию (1874) и уехал из Франции — сменился образом авантюриста и путешественника, что впоследствии мифологизировалось, обросло многочисленными легендами, живущими и до сих пор.

Первоначальное название стихотворения («История о марле и газовщиках» — фр.) основывается на каламбуре французских слов-омофонов «gaze» («марля») и «gaz» («газ»), от которого происходит слово «gazier» («газовщик», мн. число — «gaziers»).

Текст подписан автором на французском языке. Заглавие, посвящение (имя Рембо Поплавский пишет неправильно — «Artur Rimbo») и строка над посвящением вписаны от руки. На полях обеих страниц чернилами нарисованы штрихи и завитки.

Во «Флагах» текст опубликован в старой орфографии, с пунктуацией. Есть разночтения:

4.3. Была похожа
13.1. Но знак удара

«Anne Anne montee sur un ane» («Анна, Анна, на осле поднявшаяся» — фр.) — слова намекают на начальные строки стихотворения Рембо «Праздник голода» из «Album zutique» («Зютического альбома», 1872): «Ма faim, Anne, Anne, fuis sur ton ane» («Голод мой, Анна, Анна, мчит на осле неустанно»). По-французски женское имя «Anne» («Анна») и слово «ane» («осёл») произносятся одинаково.

стеклянная дева

Стихотворение было опубликовано в сборнике «Флаги» под названием «Подражание Жуковскому». Над заглавием, в правом углу, вначале была надпись чернилами «Посвящается Жуковскому», затем вместо зачёркнутого «посвящается» было вписано «подражание». Жуковский Василий Андреевич (1783–1852) — родоначальник русского романтизма. Поплавский использует в стихотворении образы, близкие к поэзии Жуковского, но в плане несколько ироническом.

На правом поле страницы чёрными чернилами нарисован мужской профиль, похожий на тот, что изображён на листе машинописи стихотворения «Не тонущая жизнь ау ау…». В тексте одно исправление, в 1-й строке 9-й строфы. Воспроизводим первоначальный вариант:

Иль что дева что медленно входит и тонет

В сборнике «Флаги» стихотворение напечатано по старой орфографии, с пунктуацией. Есть несколько разночтений:

2.2. Огнедышащий поезд, под ледник и канул.
4.2. Восхищён, фиолетов и сладостен он.
5.1–2. Подходи, приходи, неестественный враг
Безвозвратный и сонный товарищ мой рак.
9.2. Там где дерево горько вздыхает в хитоне.

петя пан

Название этого стихотворения связано с именем известного персонажа английской народной сказки «Питэр Пэн в Кенсингтонских садах», а также сказочной феерии Дж. Барри «Питер Пэн» (1904). Никогда не грустящий Питер Пэн, который хочет остаться ребёнком, воплощает ностальгию по счастливому детству.
Заглавие, место и дата вписаны от руки, текст подписан автором и в некоторых местах исправлен. Первоначальные варианты таковы:

1.4. Иль сверзил со башки свинцовый волос
12.2. Река ужом виляя уползает
13.3. И из-под ног срывается с разбега

Ио — по греческой мифологии, возлюбленная Зевса, прародительница героев.
Заушил (устар.) — оскорбил, опорочил.

на белые перчатки мелких дней…

Редкий для поэзии Поплавского пример нерифмованного стиха. Абсурдный текст, напоминающий отчасти опыты поэтов-обэриутов, содержит заумную лексику и неологизмы, а также ряд намеренных искажений грамматики и орфографии (в частности, «закашляф» как бы намекает на принципы правописания, применявшиеся Зданевичем в его «дра»).

Консуэлла — очевидно, здесь в слегка изменённом виде упоминается имя главной героини романов «Консуэло» (1842–1843) и «Графиня Рудольштадт» (1843–1844) французской писательницы Жорж Санд (наст. имя Аврора Дюпен, по мужу Дюдеван, 1804–1876).
«Мирор де спор» («Miroir de sport») — название известной французской спортивной газеты.

покушение с негодными средствами

Так назывался и сонет 1925 года, посвящённый И. Зданевичу, опубликованный в сборнике «Флаги». Такое же название дал Зданевич своему докладу о смерти Поплавского. Выражение «покушение с негодными средствами» использовано Зданевичем и в нескольких других случаях. В 1940 году он писал одноимённое театральное произведение (осталось незаконченным). В статье, написанной вскоре после смерти Поплавского, Зданевич называет себя и своих друзей-поэтов «идеологами поэзии как «покушения с негодными средствами» (см. Приложение).

Стихотворение подписано автором. Заглавие, посвящение, место написания и дата вписаны от руки. В машинопись внесены некоторые исправления. Воспроизводим первоначальные варианты:

6.1. И прозрачно запели цилиндры
6.3. С мадонной как мёртвый Макс Линдер
8.3. (И на месяце синем гарцуя

Ж. К. — вероятно, имеется в виду французский поэт, писатель, драматург и кинорежиссёр Жан Кокто (1889–1963), мифологический псевдосюрреализм которого родствен атмосфере стихотворения. Выражение, использованное в заглавии, возможно, является метафорой, связанной с Кокто. Об отношениях между Кокто и Поплавским нам ничего не известно, Зданевич с Кокто был знаком. Кокто участвовал в первых балах, устроенных Зданевнчем на Монпарнасе. В 1923 году Зданевич послал фрацузскому поэту свою книгу «лидантЮ фАрам», а Кокто отправил ему в ответ милое письмо с рисунком.
Розини — очевидно, имеется в виду знаменитый итальянский композитор Джоаккино Россини (1792–1868).
Макс Линдер — фpaнцузский актёр и кинорежиссёр (1883–1925), создатель персонажей, во многом предвосхитивших героев Чарли Чаплина.

письма к и. м. зданевичу

В настоящем издании публикуются восемь писем из обнаруженных в архиве девяти. Девятое письмо (от 3.03.29 г.) в основном состоит из текста (на французском языке) листовки к «Балу Жюля Верна», приведённого в предисловии к настоящему изданию. Французскому тексту предпосланы несколько строк, написанных по-русски: «Ильюша! Посылаю Тебе сие с ужасом за орфографию и с тревогой за опоздание. Общее введение напиши сам [несколько фраз?]». Французский текст исправлен Зданевичем.

Все письма написаны, очевидно, в Париже. Порядок писем предположительный, т. к. даты в большинстве случаев не указаны.

Помарки, авторские исправления, зачёркнутые места нами не оговариваются. Описки и явные ошибки исправлены, восстановлены пропущенные или нечитаемые слова и части слов (даются в угловых скобках), раскрыты сокращения. Пунктуация и орфография приведены к нормативным. Оговорены ошибки во французском языке.

1.
Написано фиолетовыми чернилами, дата не указана. Предположительное время написания — середина 1920-х гг. На обороте листа напечатан (и зачёркнут) набросок стихотворения (вероятно, «на случай»). Воспроизводим набросок:

Анюта царевна и дева
Вкушает от страшного древа
Герой не медли ни минуты
В

La Bolee (Поплавский пишет ошибочно «La Boley») — известное кафе в Латинском квартале Парижа. В 1920-х гг. активно посещалось русскими художниками и писателями. В этом кафе 12 мая 1922 г. Ильязд читал доклад «Ильязда, элога Ильи Зданевича о самом себе».

2.
Написано карандашом, дата не указана. Предположительно — середина 1920-х гг. В конце письма нарисован автошарж.

Неисправимый толстяк — возможно, имеется в виду С. М. Ромов (см. предисловие и письма 3, 6, 8).
Шурка Ginger — Александр Самсонович Гингер (1897–1965), поэт, член группы «Через».

3.
Написано синими чернилами, дата не указана. Предположительно — середина 1920-х гг.

Ромов Сергей Матвеевич (1887–1939) — литературный и художественный критик. Был близок к дадаистам, в 1922–1923 гг. руководил парижским журналом «левой» ориентации «Удар», издававшимся на русском языке. Вместе с Ильяздом основал группу «Через». Во второй половине 1920-х гг. (вероятно, в конце 1927 г.) вернулся в СССР.
«Дело Конради» — Поплавский шутливо напоминает о получившем широкую огласку и значительный политический резонанс судебном процессе над организаторами убийства (10 мая 1923 г. в Лозанне, Швейцария) советского дипломата и государственного деятеля В. В. Воровского. Главным обвиняемым на процессе был непосредственный исполнитель террористического акта гражданин Швейцарии, бывший офицер Добровольческой армии Мориц Морицевич Конради (1896–?).

4.
Написано красными чернилами, дата не указана. Предположительно — середина 1920-х гг.

«Мысль изречённая…» — цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Silentium!» (1830). Полностью строка звучит: «Мысль изречённая есть ложь». Эту строку Зданевич часто цитировал в своих докладах о зауми

5.
Написано синими чернилами, дата не указана. Предположительно относится к середине 1920-х гг.
Четвёртая и пятая страницы письма целиком разрисованы. Отметим два чернильных пятна, расположенных симметрично, с пояснением Поплавского: «это двойники», а также шуточный рисунок дирижабля, внутри которого нарисовано то же самое, что и на листе машинописи стихотворения «А Elemir Bourges». В конце письма нарисованы перекрещивающиеся линии с завитками.

Rue Vaugirard (Поплавский пишет ошибочно «Vogirard») — улица в Париже.
Достоевский приживальщик Максимов — персонаж из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы», идентифицирующий свою судьбу с судьбой Максимова (помещика, высеченного Ноздрёвым) из поэмы Н. В. Гоголя «Мёртвые души» и уверяющий всех, что послужил прототипом гоголевского персонажа.
Грановский Наум (Хаим) (1898–1971) — скульптор, театральный декоратор. Жил в Париже с 1923 г. Оформил обложку книги Ильязда «лидантЮ фАрам».
Брама — правильно «Брахман» (Brahman-, основа), в древнеиндийском религиозном умозрении и исходящих из него философских учениях (прежде всего в рамках индуизма) высшая объективная реальность (в противоположность Атману, высшей субъективной реальности), безличное абсолютное духовное начало, из которого путём возрастания и оплотнения возникает мир и всё, что в нём есть. Персонифицированная форма Брахмана — Брахма, в индуистской мифологии — высшее божество, творец мира, первый в триаде, где кроме него были ещё Шива и Вишну. У Поплавского имеется в виду Брахман в первом значении.
Парабраман — правильно «Парабрахман» (Para-brahman-), букв, «высший Брахман», т. е. Брахман (Брама у Поплавского) в его высшей непознаваемой и непроявляемой сущности.
Арупа (а-rupa-) — букв, «бесформенность», «лишенность формы», «отсутствие формы», в противоположность «рупа» (rupa-) — «форма», одному из ключевых понятий философских систем в пределах индуизма и буддизма. Ср. сочетание «нама-рупа» (nama-rupa-) — «имя и форма», т. е. суть и её обозначение.
«Не верь глазам своим» — цитата из известного афоризма Козьмы Пруткова.
«Merlin chante si loin que Dieu l’entend a peine» («Мерлин поёт так далеко, что Бог едва его слышит» — фр., в оригинале написано с ошибками) — источник цитаты не установлен. Мерлин — маг и волшебник в древних кельтских легендах.
«То, что на небе, есть то, что на земле…» — изречение из корпуса книг, приписываемых Гермесу Трисмегисту. «Герметический корпус» был популярен в средневековой Европе, его идеи нашли отражение в позднейших мистических учениях.
Мме de Севинье — Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де Севинье (1626–1696), французская писательницa, автор известных «Писем» (впервые начали публиковаться с 1726 г.)
«Содом и Гоморра» — роман французского писателя Марселя Пруста (1871–1922). Приводимая Поплавским фраза в действительности находится в романе Пруста «У Германтов» (1922).

6.
Написано фиолетовыми чернилами.

Башкирцева Мария Константиновна (1860–1884) — художница, автор знаменитого «Дневника» (1873–1884, впервые опубликован в 1892 г.)
Аксель — Симонна-Аксель Брокар (1909–1978), натурщица, на которой в сентябре 1926 г. женился И. Зданевич. От этого брака было двое детей. Супруги развелись в 1939 г.

7.
Написано фиолетовыми чернилами.

Мой роман — речь идёт о романе Поплавского «Аполлон Безобразов».
«Парижачьи» — роман («опись») И. Зданевича, написанный в 1923 г. и потом неоднократно переделывавшийся. Окончательная редакция относится к 1926 г. Впервые опубликован в 1994 г.
По Твоей системе — Ильязд всегда писал прозу именно таким образом; вначале быстро, как бы одним «залпом» выдавал большое количество страниц, а потом, возвращаясь к тексту, убирал отдельные фразы, искал более короткие слова, правил и т. п. В результате окончательный текст был существенно короче, нежели первоначальный вариант.
Шурик — поэт А. С. Гингер (см. коммент. к письму 2).
Арапов Алексей Павлович (1904–1948) — живописец. Приехав в 1923 г. в Париж, он вошёл в группу «левых» художников «Удар». В 1930 г. переселился в США. В 1924 г. Арапов исполнил портрет И. Зданевича. Арапову посвящено стихотворение Поплавского «Ангелы ада» (1926), опубликованное в сборнике «Флаги».

8.
Написано фиолетовыми чернилами. В конце письма, рядом с подписью, нарисован человечек, на которого падают шишки.

Беляев Константин — художник, друг Поплавского.
Два романа — имеются в виду романы Зданевича «Парижачьи» и «Восхищение». Второй написан в 1927–1928 гг., опубликован самим Зданевичем в 1930 г. На этот роман Поплавский написал рецензию, опубликованную в сб. «Числа» (кн. 2–3, Париж, 1930).
Эти картинки — к сожалению, «картинки» в архиве Ильязда не обнаружены.

_______________________________________________________________

ИСТОЧНИК: https://zdapress.wordpress.com/2016/12/02/%D0%BF%D0%BE%D0%BA%D1%83%D1%88%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5-%D1%81-%D0%BD%D0%B5%D0%B3%D0%BE%D0%B4%D0%BD%D1%8B%D0%BC%D0%B8/

back to top