Menu

v venke iz voska

Борис Юлианович Поплавский

1. Я на кладбищах двух погребён…

Неожиданная и странная смерть тридцатидвухлетнего поэта потрясла русский Париж. Поздним вечером, 8 октября 1935 года, Борис Поплавский, повинуясь просьбе 19-летнего поэта Сергея Ярхо (Ярко), уроженца Москвы, который почему-то называл себя «светлейшим князем Багратионом», принял большую дозу наркотиков. Его нашли рано утром, вместе с его знакомым, в маленьком магазине одежды, принадлежавшим его матери. Поплавский умер во сне, повернувшись лицом к стенке. Он ушёл в тот неизвестный, фантастический мир, в тот сон или полусон, в котором он находился всё последнее время, ни с кем не попрощавшись, но оставив после себя чёрную, глубокую пропасть, наполненную до краёв тайнописью его видений, одиночеством, нищетой. Сергей Ярхо умер в госпитале, пережив Поплавского всего на несколько часов. Позже, медицинская экспертиза установила причину смерти: отравление сильной дозой недоброкачественных наркотиков.

Смерть Бориса Поплавского – это смерть одного из самых трагичных и значительных поэтов «потерянного поколения». Было ли это самоубийство, убийство или случайная смерть – никто не знал. На следующий день газеты писали, что он был отравлен чрезмерной дозой наркотиков каким-то монпарнасским проходимцем, не то русским, не то болгарином, который побоялся умирать в одиночку, и потому прихватил с собой Бориса.

Ты говорила: гибель мне грозит,
Зелёная рука в зелёном небе.
Но вот она на стуле лебезит,
Спит в варварском своём великолепьи.

Она пришла, я сам её впустил,
Так впрыскивает морфий храбрый клоун,
Когда летя по воздуху без сил,
Он равнодушья неземного полон.

Мы так и не узнаем – планировал ли он свою скорую смерть или предчувствовал её? Привожу пророческие строки из стихотворения Поплавского, как бы предсказавшие собственную смерть:

Прощай, эпическая жизнь,
Ночь салютует неизвестным флагом,
И в пальцах неудачника дрожит
Газета мира с траурным аншлагом.

В день похорон Бориса Поплавского над Парижем было небо серым, шёл не переставая холодный осенний дождь. «Казалось, он идёт над всем миром, что все улицы и всех прохожих соединяет он своею серою, солоноватою тканью», казалось, что город погрузился в вечерний мрак, и свет нового дня никогда не прольётся на тёмные улицы Парижа. По словам очевидцев на последней панихиде в жалкой русской церкви с цветными стёклами, на которых неумелой рукой были нарисованы картины священного содержания, собралось множество народа, был ворох цветов, и «розы действительно пахли смертью»: «Розов вечер, розы пахнут смертью, / И зелёный снег идёт на ветви». Было душно и тесно, барышни громко плакали, тускло мерцали дешёвые французские свечи, капал на руки горячий воск. В церкви было так тихо, что шум дождя долетал сквозь открытую дверь.

Октябрьские парижские дожди оплакивали нищего парижского скитальца и великого русского поэта: «Кружит октябрь, как тот белёсый ястреб, / На небе перья серые его…». Его хоронили на кладбище рабочего парижского пригорода Иври. В 1948 году прах Бориса Поплавского был перенесён на русское кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Я на кладбищах двух погребён,
Ухожу я под землю и в небо.
И свершают две разные требы
Две колдуньи, в кого я влюблён.

Вскоре над спящим бедным русским кварталом опустилась глубокая ночь. Плыли куда-то на восток густые мыльные облака, задевая за верхушки голых деревьев. Мрачно нависло над городом тяжёлое беззвёздное небо, покрыв таинством так много затерянных на чужой земле судеб. Дождь не затихал, и в паутинной сетке мелкого дождя едва мерцали газовые фонари, отбрасывая длинные причудливые тени на мокрый, блестящий от воды асфальт. Ночь пела свою колыбельную песню о ещё одном погибшем поэте, о душе, затерянной в огромном холодном мире, которую никто не мог спасти или сломать преграду нескончаемого, трагического одиночества…

2. На краю небес, на грани ночи…

Борис Поплавский любил бродить по ночному Парижу, по его безлюдным площадям и бульварам, под тёмным звёздным небом от Монпарнаса к Шатле, философствуя, размышляя о своём месте в жизни. Он, как и герой его романа, Аполлон Безобразов, «странствовал по городу и по знакомым», когда «фонари уже жёлтыми рядами» провожали умирающий день, и мир казался ему «огромным, раскалённым, каменным пейзажем». Лиловый закат «изнемогал на небе, как близящийся к концу фейерверк», и вместе с этим закатом уходила жизнь большого русского поэта. Иногда, устав от бесцельного хождения по городу, он долго сидел на скамейке парка, прислушиваясь к ночной тишине города, наблюдая, как восходила на небе огромная, как солнце, «мутно-оранжевая» луна, а на душе царил непокой, неизвестность завтрашнего дня. По дороге домой он покупал табак и полые французские свечи, которые стоили гроши (вероятно, чтобы работать по ночам). А потом в маленькой убогой квартирке при свете едва мерцающих свечей записывал родившиеся во время ночной прогулки новые строчки стихов:

Там внизу, привыкшие к отчаянью,
Люди спят от счастья и труда,
Только нищий слушает молчанье
И идёт, неведомо куда.

Одиноко на скамейке в парке
Смотрит ввысь, закованный зимой,
Думая, там столько звёзд, так ярко
Освещён ужасный жребий мой.

Часто просиживал он ночами с друзьями-литераторами в маленьком кафе «Ротонда» («Le Rotonde») на Монпарнасе. Для бедного русского эмигранта это было единственным местом, где можно было провести вечер за одной чашкой кофе. «За столиками Монпарнаса сидят люди, из которых многие днём не обедали, а вечером затрудняются спросить себе чашку кофе. На Монпарнасе порой сидят до утра, потому что ночевать негде»2. В кафе «Ротонда» собирались литераторы и представители живописи европейского авангарда. Там зарождались новые идеи и новые направления в искусстве. Приходили в кафе «Ротонда» Пикассо, Дёрен, Вламинк, Модильяни, Сутин. Иногда забегал наезжавший из Германии Василий Кандинский. Однако кафе было также и пристанищем для русской литературной богемы. Там читали до утра стихи, дискутировали или просто спорили о смысле жизни и о смысле своего нищенского существования, вспоминали былое:

До вечера шары стучат в трактире,
Смотрю на них, часы назад идут,
Я не участвую, не существую в мире,
Живу в кафе, как пьяницы живут.

Как писала Зинаида Шаховская, «кафе было клубом, спасением от одиночества»3. За одной чашкой кофе засиживались допоздна, до последнего метро. Потом бродили по ночным улицам спящего Парижа, по рынкам и бульварам, исполненные юношеского восторга, «в поисках идеального воплощения, подвига и греха», продолжая философствовать, обсуждать последние события в России, убийство царской семьи, всё ещё надеясь на скорое возвращение. Но Монпарнас Поплавского – это не только «ночные бдения в кафе». Это были разговоры о Боге, о музыке и справедливости, о судьбе, но никогда о счастье. В стихотворении «Уход из Ялты» Борис Поплавский скажет:

Кто знал тогда… Не то ли умереть?
Старик спокойно возносил причастье…
Что ж, будем верить, плакать и гореть,
Но никогда не говорить о счастьи.

Он писал в романе «Аполлон Безобразов»: «Нас постоянно сопровождало тогда ощущение какой-то особой торжественности, как будто мы ходили в облаке или в сиянии заката…». Часто гуляли втроём – Василий Яновский (ставший известным мемуаристом и прозаиком), Николай Гронский (поэт, погибший молодым под колёсами поезда на станции метро) и Борис Поплавский. Иногда к ним присоединялся Павел Горгулов (поэт, позже казнённый за покушение на французского президента Думера). Говорили о любви, о Зощенко, о Прусте, вспоминая прошедшие годы: « И плакали люди наутро от жалости страшной, / Прошедшие годы увидев случайно во сне». И было на какое-то время ощущение, что возвращались они ненадолго в былую Россию, в атмосферу Серебряного века, но вскоре, будто пробуждаясь от страшного сна, понимали:

России нет! Не плачь, не плачь, мой друг,
Когда на ёлке потухают свечи,
Приходит сон, погасли свечи вдруг,
Над ёлкой мрак, над ёлкой звёзды, вечность.

3. Вагоны, качаясь, уходят на запад…

Борис Юлианович Поплавский родился 7 июля 1903 года в Москве. Родители Поплавского были профессиональными музыкантами. Мать, Софья Валентиновна Кохманская, играла на скрипке, отец, Юлиан Игнатьевич,– на фортепиано. Отец Бориса был человеком необыкновенно талантливым и одарённым. Талант его заметил П. И. Чайковский, учеником которого он был. Однако Юлиан Игнатьевич оставил музыку и занялся промышленной деятельностью. Мать поэта, как и многие в кругах русской передовой интеллигенции в то время (А. Белый, М. Волошин, Д. Кленовский, Н. Бердяев, З. Гиппиус, Д. Мережковский и т.д.), увлекалась оккультизмом, антропософией, эзотерической философией, перекликающейся с теософией. Известно, что Елена Блаватская, философ теософского направления, оккультист и спиритуалист, приходилась Софье Валентиновне дальней родственницей. В Филадельфии (США) до сих пор существует теософское общество, которое впервые зародилось в 1875 году в маленьком доме на улице Сэмсон, где жила Елена Блаватская. Там были заложены основы более широкого теософского движения. Борис проявил с детства интерес к теософии, оккультизму, религии, интерес к познанию души и духовного сознания, который углубился позднее, отразился на его творчестве и положил начало его «путешествию в себя». В 1922 году в Берлине он отметит в своём дневнике: «Я познакомился с теософическим учением, которое есть раньше всего упорное воспитание интеллекта и чувства через сосредоточенное мышление и молитву». В конце двадцатых годов Поплавский напишет два стихотворения «Астральный мир» и «Lumiere Astrale», из которых становится ясно, что он был хорошо знаком с учением Елены Блаватской, где она впервые указывает, что астральный свет – это тонкое тело, всегда соединённое с душой, как «бессмертное, светящееся и звездоподобное».

Первое стихотворение Борис написал в возрасте двенадцати-тринадцати лет из чувства соперничества с сестрой Натальей, которая оказала влияние на его творчество. Мать Бориса была женщиной властолюбивой и жестокой. Отношения Бориса с матерью не складывались. Она не была для него той мягкой, доброй, всепонимающей матерью, которая так нужна была метущемуся юноше. Постоянная вражда с нею сказались и на личности самого поэта. Привязанность к отцу и дружба с ним помогали противостоять истерическим взрывам матери. Позднее двойственность характера стала чертой не только его личности, но и творчества. Наталья, сестра поэта, росла в той же тяжёлой атмосфере, что и Борис. Авангардная поэтесса, красавица, она вращалась в кругах литературной богемы, куда она и ввела Бориса. Но наряду с этим, она открыла ему и другой мир – мир гашиша и кокаина. Жизнь Наталии сложилась не менее трагично, чем жизнь Бориса. Она выпустила в России одну книгу стихов «Стихи Зелёной Дамы». Её стихотворения «Ты едешь пьяная и очень бледная» стало особенно известным. Существуют разные варианты этого стихотворения, переложенного на музыку. Наталья вскоре покидает семью, чтобы «искать нового счастья». Наталья Поплавская умрёт в Шанхае во второй половине двадцатых годов от крупозного воспаления лёгких, вызванного злоупотреблением опиумом. Брат Валентин, бывший офицер, запишется в Сорбонну, но по бедности учиться не сможет и вынужден будет стать шофёром такси.

После Октябрьской революции семья жила короткое время в Константинополе, где Борис вступил в теософское общество. В мае 1921 года отец и сын Поплавские уезжают в Париж. Они поселяются в бедной гостинице на улице Жакоб, куда позже приезжает и мать Поплавского.

Борис мечтал стать художником и проявлял способности к живописи. В Париже он посещает Художественную академию «Гранд Шомьер» на Монпарнасе. Он особенно увлекается работами над портретами (работал несколько месяцев в ателье по написанию портретов). Поплавский рисует с натуры, но также пробует свои силы в модном тогда кубизме и пишет супрематистские картины, но дарование молодого Поплавского проявляется в это время не только в живописи. Он пишет стихи, выступает перед русской аудиторией, посещает занятия на историко-филологическом факультете Сорбонны. Из-за нехватки денег занятия вскоре приходится оставить, но он продолжает самостоятельно изучать философию и мировую литературу. 1922 год он провёл в Берлине, где встречался со многими видными литераторами и художниками.

Личная жизнь молодого поэта долго не складывалась. «Грустный факт заключался в том, что за пределами литературных дам (которые не были созданы для вульгарных отношений) на нас никто не обращал внимания. И немудрено: плохо одеты, без денег и, главное, без навыка к лёгкой жизни и приятным связям», – писал Василий Яновский в «Полях Елисейских». Были мимолётные увлечения и расставания.


Мы расставались; ведь не вечно нам
Стыдиться близости уже давно прошедшей,
Как осени по набережной шедшей
Не возвратиться по своим следам.

Но жизнь поэта изменилась, когда в 1931 году в философском кружке Борис знакомится с Натальей Ивановной Столяровой, куда её и её сестру привёл Л. Б. Савинков. Судьба её была необычна. Наталья рано осталась сиротой. Обе сестры жили в семье знакомых во Франции, учились во французском лицее, интересовались литературной жизнью Парижа, посещали литературно-философские кружки. С этой встречей у Бориса Поплавского связаны минуты счастья и бесконечные часы страдания. Вскоре после их знакомства Наталья Столярова становится невестой Бориса. Ей посвятил поэт один из лучших своих поэтических циклов «Над солнечною музыкой воды», опубликованный посмертно в сборнике «Снежный час» (Париж, 1936).

Смерть глубока, но глубже воскресенье
Прозрачных листьев и горячих трав,
Я понял вдруг, что может быть весенний
Прекрасный мир и радостен и прав.

В поэзии Поплавского появляется солнечное сияние, «очнулась и внемлет душа». Чувства к Наталье Ивановне стали «солнечной страницей» его биографии. Но счастье Поплавского было непродолжительным и «солнечный» свет скоро померк, погрузив его опять в ту тьму, в которой он пребывал последние годы. В декабре 1934 г. Наталья Столярова уехала с отцом в СССР. С отъездом любимой, уходит надежда, исчезает сон о счастье. В 1934 г. поэт напишет: «Ложусь на тёплый вереск, забывая / О том, что долго мучился, любя».

Перед отъездом Борис Поплавский и Наталья Столярова договорились о том, что, если она не вернётся через год и если он получит от неё хорошие известия, то он поедет к ней в Россию. Сейчас стало известно, что отец Н. И. Столяровой был расстрелян вскоре после возвращения в СССР. Ещё в 1935 г. она получала письма от Поплавского, но в тот же год, находясь в Крыму, узнала о его гибели. В 1937 г. Наталия Столярова была арестована и осуждена на восемь лет. Все письма и автографы Поплавского были у неё изъяты при обыске. После освобождения она работала секретарём Солженицына. Наталья Ивановна Столярова умерла в Москве в 1984 году.

Печататься Поплавский начал ещё до эмиграции в провинциальных альманахах. В 1931 г. в Париже вышла его первая книга стихов «Флаги». После его смерти – «Снежный час» (1936), «Дирижабль Неизвестного Направления» (1965), куда вошли стихи, обнаруженные уже после его смерти, и трёхтомник его стихов вышел в 1980-1981 годах в университете Беркли под редакцией С. Карлинского. Остались также после его смерти два незаконченных романа: «Аполлон Безобразов» и «Домой с Небес» Теперь стихи и проза Бориса Поплавского широко известны в России.

4. Духовный мир Бориса Поплавского

Об одарённости поэта и его необыкновенной личности писали многие. Его философские высказывания записывались и передавались из уст в уста. Его умение страстно любить и так же страстно ненавидеть, умение абстрактно мыслить и фанатически боготворить поэзию, его необычайная эрудиция, чистота и сложность его души, острота и гибкость ума выдвигали его в ряд гениев. «Но отличительным свойством его натуры была разрывающая все преграды, безудержно и непрерывно прущая из него гениальность», – говорил Ю. Фельзен4.

Сейчас считают, что в истории русской литературы ХХ века не было имени более загадочного и таинственного, чем Борис Поплавский. Вот что пишет о Борисе Поплавском известный литературовед, профессор Вадим Крейд: «Далеко не всё в жизни Поплавского представляется нам кристально ясным. Были стороны его духовного опыта, о которых можно сказать, что он учился жить, не оставляя следов. Сказалось, в частности, чтение литературы даосов: зерно пало на подготовленную почву. Как эта сторона его жизни загадочна и не самоочевидна, загадочна и его смерть»5.

С ранних лет будущий поэт увлекается живописью и музыкой, литературой и философией. О нём писали, что его видение мира было туманно, его видение себя – расплывчато. Путь в себя, в свою глубину, внутреннее осветление, одухотворение, понимание самого себя и Бога были для Поплавского длительным и мучительным процессом. В творчестве он чувствовал себя свободнее, чем в жизни. Мистический мир, в котором жил поэт, казался ему «огромным раскалённым каменным пейзажем». По словам друзей, его мистическая жизнь была полна пугающих противоречий. В кругу, в котором общался Поплавский, не было человека более блестящего, больше него размышлявшего не столько о литературной повседневности, сколько о религиозных и метафизических проблемах, к которым до конца своей короткой жизни «он пытался подыскать свой собственный ключ». «Позднее он изучает писания Св. Франциска, Св. Терезы, мистиков средневековья и особенно упорно – Шеллинга»6. Профессор Крейд в этой статье указывает на тот факт, что кроме дружеских отношений Поплавского с Александром Гингером, которому он посвятил цикл стихотворений, «этих поэтов сближал углублённый и в немалой степени практический интерес к мистицизму».

Поплавский увлекался Джойсом, его романом «Улисс», в семнадцатилетнем возрасте читает Якоба Бёме, находится под влиянием Достоевского и Блока. «Помимо других особенностей, он был писатель-мыслитель»7. Василий Розанов, известный русский писатель и религиозный философ оказал заметное влияние на настроение русского декаданса, на поэтов-символистов, включая формирование мировоззрения Бориса Поплавского. По словам Н. Татищева, Розанов являлся одним из любимых писателей Поплавского. Учение В. Розанова было ему близко, особенно по своему духовно-церковному подходу. Чуткая и страдающая душа поэта искала ответа в религиозной философии, а ощущение полной и окончательной безысходности, ставшей уделом изгнанников на чужбине, часто заставляло поэта искать ответа в религии. Николай Бердяев говорил, что личность существует только в том случае, если есть Бог, а истина – это освещение тьмы. Эти философские мировоззрения прослеживаются в поздних стихах Поплавского, в которых он часто обращается к Богу в поисках своей истины.

Молчи и слушай дождь.
Не в истине, не в чуде
А в жалости твой Бог,
Всё остальное ложь.

5. От жизни – в сон

В 10-20-е годы в Германии формируется новое течение, названное экспрессионизмом. И если сюрреализм можно понимать как изображение предметов и образов с помощью их духовного внутреннего освещения, преломления в собственном воображении или подсознании, или как вымысел больного воображения, то экспрессионизм – это передача состояния души (боль, раскаяние, отчаяние, ревность) с помощью предметов или образов, увиденных внутри себя и, самое главное, – передача этих образов с помощью красок.

Бориса Поплавского, прожившего большую часть времени во Франции, считали поэтом-сюрреалистом, где это течение зародилось. Называли его «первым и последним русским сюрреалистом» в поэзии, а также «маленьким Андреем Белым», Блоком и русским «Рембо». Однако, анализируя  поэзию Поплавского, начинаешь понимать, что Борис Поплавский был не только поэтом-сюрреалистом, как считают многие исследователи его поэзии, но в большей степени поэтом-экспрессионистом. Талант Поплавского как поэта заключался именно в том, что он был ещё и одарённым художником. Поэзию Поплавского объединяет с живописью то, что он, как и настоящий художник, не рисует картину точно так, как её видит, не копирует внешнюю форму, а интерпретирует её, пропускает через своё собственное «я». Художник или поэт-экспрессионист не берёт своих образов из окружающего мира, а изображает то, что он видит или чувствует внутри себя, и тогда его творчество становится способом выражения эмоций или душевного состояния (тоска, жалость, беспокойство и т.д.) посредством странных мистических образов, субъективной интерпретации реального состояния человеческой души. Одной же из основ сюрреализма стала идея запечатлевать виденное во сне сразу после пробуждения. Это могли быть галлюцинации, подсознательные образы, которые ещё не затронула реальность.

Экспрессионизм нёс в себе элементы сюрреализма. В поэзии экспрессионистов, как и в поэзии сюрреалистов, часто переплетается реальное и нереальное, сон и явь. Сон их – это бесконечный поток густых образов, строки стихов – это «голос, слышанный во сне». И страшно проснуться и забыть свой сон: «Солнце взойди! Наши души остынут, / Мы станем большими, мы забудем свой сон». Так учение Зигмунда Фрейда о происхождении снов, иллюзий и галлюцинаций становится популярным и у экспрессионистов. Творчество становится выражением их внутренней неудовлетворённости, изоляции, одиночества. Элементы экспрессионистского течения ярко просматриваются в поэзии Бориса Поплавского. Поплавский считал, что поэзия должна отражать «кривые линии души», «сон и смерть, молчание и память», «последний жар души, последний свет», те оттенки чувств, которые испытывал сам поэт.

Одной из особенностей раннего экспрессионизма были его пророческие настроения. Из ранних поэтов-экспрессионистов по настроению он был близок к немецкому поэту Георгу Гейму, трагически погибшему в 24 года. Он, как и Поплавский, ещё в дневниках, в которых описывал свои сны, предсказал свою раннюю смерть. В 1924 году Поплавский напишет: «Я помню смерть мне в младости певала / Не дожидайся роковой поры». Образность и музыкальность, настроение безнадёжности и погружённость в себя – характерные черты поэзии этих двух больших поэтов. Сравним хотя бы описание ночи. У Георга Гейма:

С востока тьма обильно вина льёт
Сапфирами из распростёртой урны,
И в чёрной мантии глухая ночь встаёт
Всей мощью на высокие котурны.

(Перевод Юрия Куимова)

И у Бориса Поплавского:

Над балом музыки сияли облака,
Горела зелень яркая у входа,
Там жизнь была, а в десяти шагах
Синела ночь, и плыли в вечность годы.

С помощью потока красок и необычных образов экспрессионисты выражали такие чувства, как страх, гнев, боль, страдание. То же самое мы наблюдаем и в поэзии Поплавского, который писал, характеризуя главную цель своего творчества: «Расправиться с отвратительным удвоением жизни реальной и описанной. Сосредоточиться в боли... Выразить хотя бы муку того, что невозможно выразить». Это состояние боли передаётся читателю, ибо чтение его стихов вызывает реалистическое ощущение физической боли. Сам поэт писал о возможности «предаться во власть стихии мистических аналогий», создавать «загадочные картины, которые известным соединением образов и звуков чисто магически вызывали бы в читателе ощущения того, что предстояло мне». Вот некоторые названия стихотворений Поплавского: «Раскаяние», «Отвращение», «Жалость», «Дух музыки», «Дух воздуха», «Бескорыстье», «Память» и т.д. Художников-экспрессионистов обвиняли в индивидуализме. Для Поплавского это были «искания наиболее индивидуального, наиболее субъективного миро- и духоощущения».

И каждый вдруг вспомнил, что он одинок.
Кричал, одинок! задыхаясь от желчи.

Читая его страшные, пронзительные строки, вспоминаешь картину известного норвежского художника-экспрессиониста, Эдварда Мунка «Крик» – одинокий деформированный человек с жёлто-зелёным лицом на огромном мосту, кричащий в пустоту на фоне силуэта гор, моря и равнодушно стоящих вдалеке людей. Цветовая гамма у него чаще всего жёлтая, зелёная, красная. При помощи красок Поплавский, как и Мунк, передавал глубину душевного переживания.

Свет из жёлтого окна
Падает на твёрдый лёд.
Там душа лежит больна.
Кто там по снегу идёт?

Мунк говорил, что в картине «Крик» он хотел передать крик, вопль души, который ему слышится всюду и во всём. Здесь, в этом маленьком отрывке, мы видим – жизнь не имеет смысла, человек одинок и беспомощен в этом огромном жёлтом мире. Недаром картины Эдварда Мунка назывались «Меланхолия», «Смерть в комнате больного», «Отчаяние», «Разрыв», «Соперничество», «Страх» и т.д. Как у Мунка, так и у Поплавского состояние тревоги выражается с помощью цвета. Часто у него доминирует жёлтый цвет, как символ необъяснимой тревоги, тоски, предчувствия смерти, когда «мир ужасен, солнце дышит смертью»:

Жёлтый дым над низкою луною,
Поздний час, необъяснимый свет.
Боже мой! как тяжело весною,
И нельзя уснуть, и счастья нет.

Почему я сравниваю поэзию Поплавского именно с живописью экспрессионистов? Как я уже писала, Поплавский был не только поэтом, но и художником. Он учился живописи в Германии во время расцвета экспрессионизма, встречался с В. Кандинским в Берлине, а, возможно, и в Париже, в том самом кафе «Ротонда». Экспрессионизм Кандинского критики описывали как «создание новых миров, несмотря на существование природы», а так же писали, что творчество Кандинского – это «краска в картине – это событие – симфония. Форма – вторична, первично – духовно-отвлечённо-абсолютное и мистичное со дна души»8.

Был Поплавский знаком и с М. Шагалом, у которого «чувство цвета и пространства, как средство выражения демонических сотрясений сердца и мозга, плоти и духа, животного и человеческого глубокого терзания души – отчаяние – внутренний человеческий мир»9. Поплавский был близок по своим выразительным средствам к произведениям Марка Шагала. Если бы Поплавский состоялся как художник, возможно, что он достиг бы в живописи такой же высоты, как и в поэзии.

Всё молчит. Высота зеленеет.
Просыпаются ёжась цари.
И, как мёртвые, яркие змеи,
Загораясь, ползут фонари.

Или:

На жёлтом небе аккуратной тушью
Рукой холодной нарисован город.

Картины Марка Шагала отличает яркая колоритность, и такую же яркую гармонию красок мы находим и в поэзии Поплавского. Вскоре после переезда из Витебска в Париж Шагал пишет ностальгическую картину «Воспоминания поэта», которую Поплавский не мог не заметить. Образ поэта, деформированного человека, лежащего на первом плане картины, на фоне тщательно выписанной усадьбы, вызывает ощущение болезненной тоски и ожидания чего-то лучшего.

Томился Тютчев в немоте ночной,
И Блок впотьмах вздыхал под одеялом.
И только я, под яркою луной,
Жду улыбаясь деву из подвала.

...Я, может быть, хотел понять несчастных,
Немых, как камень, мелких, как вода,
Как небо, белых, низких и прекрасных,
Как девушка, печальных навсегда.

Но счастие не слушалось поэта,
Оно в Париже проводило лето.

Или:

Замолчал я, в песок ушёл,
Лёг на травку, как мягкий вол,
Надо мною жасмин расцвёл,
Золотое успенье пчёл.

Я спокоен, я сплю в веках,
Призрак мысли, что был в бегах,
Днесь лежит у меня в ногах,
Глажу я своего врага.

В живописи Марка Шагала мы встречаемся с волшебными образами: над городом летают влюблённые, часы, скрипки, рыбы, животные, кувшин с цветами стоит посреди реки. Шагаловские образы есть у Бориса Поплавского – «Ан по небу летает корова / И собачки на крыльях лёгких» или «Возникает меж звёзд пассажирское чудище. / Полетает. И мы улетаем вдвоём», «Сад проплывает в малиновом зареве роз». Не знаю, видел ли Поплавский картину Марка Шагала «Летящая повозка», но мы можем встретить те же самые образы и в стихотворении Поплавского:

И тогда на улицу, на площадь
Под прозрачный бой часов с угла,
Выбежала голубая лошадь,
Синяя карета из стекла.

Однако мы можем найти в поэзии Бориса Поплавского и хаотичные импровизации в духе Василия Кандинского.

Зацветают в огне сады.
Замки белые всходят, как дым.
И сквозь тёмно-синий лесок,
Ярко-тёмный горит песок.

В одном этом четверостишии можно заметить, те качества, которые присущи живописи экспрессионистов, – глубина красок, хаотические образы, как бы прорисовывающиеся сквозь дым или сон. Через эти странные образы поэт передаёт внутренне состояние потерянного человека, его духовное смятение и разочарование жизнью. Заканчивается это стихотворение аллегорическим изображением смерти:

Тихо смотрит череп в окно.
В этой комнате совсем темно,
Только молча, на самом дне,
Тень кривая спит на стене.

Поплавский часто не пишет стихи, а рисует их, передавая своё внутреннее состояние при помощи создания причудливых, загадочных образов – плод его подсознательного видения мира. Ярким примером тому может послужить написанное им в 1928 году стихотворение «Богиня жизни», где каждое четверостишие – это отдельная экспрессионистская картина. Заканчивается стихотворение образом смерти: «А вдалеке, где замок красных плит, / Мечтала смерть, курчавый Гераклит».

Экспрессионисты видели мир и вещи через призму своих ощущений. Для их творчества были характерны нервная эмоциональность и трагичность мироощущения. Они считали, что земная жизнь иллюзорна – это только фильтр, который может очистить человека и привести к Богу. По мнению экспрессионистов, боль, страдания дают возможность человеку осмыслить суть существования, смысл бытия. В их произведениях важное место занимает смерть, которая является заключением человеческих страданий. Многие стихи Бориса Поплавского заканчиваются или мыслями о смерти, или её образами, как в стихотворении «Сентиментальная демонология»: «Пока на грудь, и холодно, и душно / Не ляжет смерть, как женщина в пальто». Именно таким художественным принципам, и экспрессионистическим приёмам и подчиняется поэзия Бориса Поплавского. Вадим Крейд в статье о Поплавском пишет: «В своих мечтах он видит себя скорее художником, чем поэтом», и дальше: «Вскоре последовало разочарование в своих возможностях, и он возвращается к стихам. Но интерес к живописи, проявившейся и в статьях его, и в поэтическом творчестве, не покидал его до конца»10.

6. Цветные спектры поэзии Поплавского

Отличительной чертой художников-экспрессионистов был спонтанный выбор красок под влиянием сиюминутного настроения и эмоционального состояния души. Интенсивность цвета связана с мироощущением экспрессионистов, как в литературе, так и в живописи. Василия Кандинского называли «великим композитором красок». Бориса Поплавского по аналогии можно назвать «великим поэтом красок». Экспрессионисты широко использовали контрастность различных красок, чтобы увеличить их «свечение», усиливающее воздействие на зрителя. Поплавский пользуется словом, как художник пользуется красками, чтобы нарисовать ту картину, которая подсознательно сложилась в его воображении. Почти во всех его стихах всегда присутствуют цветные спектры. Это картины, нарисованные кистью и воображением художника. Только в одном небольшом стихотворении «Гамлет» он использует семь разных цветовых оттенков. Стихотворение Поплавского, посвящённое Г. Иванову, изобилует красками. В этом стихотворении переплетаются картины, изображённые в сиреневых и розовых красках, символизирующих приход весны. Георгий Иванов, который сам мечтал стать художником, часто использовал те же приёмы. Его любимые краски – синие, розовые, зелёные, чёрные. Он любил не только сами краски, но и игру «теней и света». В поэзии Г. Иванова есть разные цветовые оттенки, передающие глубину его душевного состояния. Ивановский свет, его «неземное сияние» есть и в поэзии Поплавского, когда «сияет жизнь, она близка к награде», когда видит он между деревьев сияние воды, или реку, сияющую на солнце, но сияние это не долгое, оно уходит вместе с любимой, и в его поэзии снова зима – «печаль зимы сжимает сердце мне», «на фоне радости затишие и скука».

Первые строчки стихов Поплавского часто сразу же дают нам цветовое описание: «Синий, синий рассвет восходящий…», «Свет из жёлтого окна…», «Голубая душа луча…», «На мраморе, среди зелёных вод…», «Синевели дни, сиреневели…»; или названия стихотворений – «Зелёный ужас», «Белое сияние», Чёрный и белый» и т.д.  Поплавский часто не выписывает образы, а рисует их различными красками, например, звёзды:

Синие смотрели в океаны,
Чёрные на башне звали ночь.
Белые спускались за туманы,
Алые в зарю летели прочь.

Картина яблонь, растущих у дороги, передана им не только зрительно, но и иносказательно – на фоне чёрного мира – яблони в белом платье невест:

В чёрном мире, где души враждебны,
Где закаты погибнуть зовут,
Тихо яблони в платье свадебном
Из предместья в поле идут.

Поплавский чувствовал гамму красок, как композитор чувствует тонкости музыкального произведения. Краски самых разных оттенков преобладают в поэзии Поплавского-художника.

7. Огонь луны в недопитом бокале…

Для Поплавского поэзия – это ещё и погружение в другой, астральный мир небытия, «уход в себя». Стихи Бориса Поплавского необычны, они похожи на сон или бред («По огромному чёрному скату / Мы скользили в безмолвье и сон»), бормотания одурманенного образами, стихией и стихами человека, («Китайский вечер безразлично тих / Он, как стихи, пробормотал и стих», «Сон и смерть, молчание и память / Возвращают к жизни мёртвый день»). И страшно пробудиться от этого сна, и «страшно жить проснувшимся от сна». Его поэзия – это исповедь человека, зашедшего в жизненный тупик, но не искавшего выхода из этого трагического состояния, вернее, видевшего выход из него только в смерти. Такое состояние Адамович называл «блуждание у края пропасти».

Спать. Лежать, покрывшись одеялом,
Точно в тёплый гроб сойти в кровать,
Слушать звон трамваев запоздалых,
Не обедать, свет не зажигать.

Для Бориса Поплавского, как и для многих поэтов эмиграции, смерть была неким избавлением от страданий, выходом из того тупика, в который его загнала эмиграция. «Смерть неизбежна и прекрасна (даже если она зло)», – запись из дневника Поплавского. Смерть – лейтмотив всей его поэзии, мысли о ней никогда не покидают поэта («Жизнь пятится неосторожно в смерть»). У Поплавского даже, казалось бы, в спокойных тонах, есть непокой, отчаянье, тревога, смерть:

И весна, бездонно розовея,
Улыбаясь, отступая в твердь,
Раскрывает тёмно-синий веер
С надписью отчётливою: смерть.

«Не случайно ведущими темами их творчества стали углублённый самоанализ, настойчивые попытки разобраться в своих мучительно противоречивых чувствах, сомнениях, надеждах, отчаянии...», – так писал Адамович в книге «Одиночество и Свобода»11 о русских поэтах Парижа, что полностью относится и к творчеству Поплавского. Смерть, отчаяние, трагическое, безумное одиночество («одиночество в себе»), отверженность – неумение приспособиться к новому для него миру – одни из главных тем стихов Бориса Поплавского.

Испей вина, прочтём стихи друг другу,
Забудем мир. Мне мир невыносим –
Он только слабость, солнечная вьюга
В сияньи роковом нездешних зим.          

Поплавский обладает каким-то мистическим опытом проникновения в иные реальности. Он не может найти истины на земле, у него нет надежд, утешения, нет выхода из материального неблагополучия, постоянного чувства унижения: «Мы идём в ресторан, где стоит на часах / Злой лакей, недовольный одеждою нашей». Полнейшая нищета, внутренний, глубокий разлад с действительностью, богатство его духовного мира и убожество внешнего, непонимание со стороны многих друзей и родных, отсутствие слушателя, сложность и стихийность его многогранной и одарённой натуры – делали его изгоем, лишним человеком.

Жизнь прошла за страхами и снами,
Погасают дальние края.
Нищета заката над домами
Участь новая моя.

Под ногами не было реальной почвы, жизнь и сон сливались в одну долгую бессмысленную вечность, без будущего, без настоящего. Оставалось только прошлое, туманные воспоминания о России, о счастливом детстве, но и эта память бледнела, гасла, как вспышка, как отражения ночных фонарей, мешала жить, спать: «Кто кричит над снеговым ночлегом? / Это память мне мешает спать».

Пустота существования, бессмысленность и безысходность его, нищета, толкали некоторых эмигрантов на самоубийство. Хотя философское осмысление смерти характерно для многих русских поэтов, особенно болезненно эта тема доминировала в произведениях поэтов русского Зарубежья, в частности у поэтов «парижской ноты».

В поэзии Бориса Поплавского происходит стирание границ двух миров – материального и духовного. Мир, вещи, пространство – всё размыто, всё относительно. Мир расплывается, искажается – это хаотическое нагромождение образов, вещей. Мы попадаем в такое поэтическое пространство Поплавского, которое включает в себя интуицию и интеллект, переплетающиеся с его духовным видением и ощущением времени и мира, т.е. это пространство души и мира, когда поэт пытается с помощью образов выразить невыразимое: «Мы танцевали нашу жизнь под шум / Огромных труб, где рокотало время». Его пространство насыщено самыми неожиданными и причудливыми образами, некий «поэтический коллаж», как на картинах художников-сюрреалистов и художников-экспрессионистов. Они мистически загадочны, музыкальны, красочны. В них сочетаются плавно переходящие друг в друга краски.

Совпадение внутренней, только ему присущей интонации с ритмом его стихосложения создавали музыку его поэзии. Стихи Поплавского музыкальны, они как бы окружены какой-то таинственно-звучащей аурой, где слова сливаются с музыкой. «Музыка приходит к душе, как весна, потом – как женщина. Душа бросается в неё и исчезает в ней, захваченная ею. Самое явное воплощение её есть женщина», – пишет поэт. Стихи его завораживают тонкой, чуткой мелодией, обволакивают какой-то магической силой. Они наркотичны, звучание гипнотизирует, их хочется читать и читать, прислушиваясь к их страшному, завораживающему, мелодичному шёпоту.

Вечером ярким в осеннем парке
Музыка пела: «Вернусь, вернусь».
Вечером дивно прекрасным и кратким
Сердце не в силах забыть свою грусть.

Музыка его стихов легка и в то же время драматична. В каких-то из них можно уловить романтически-музыкальные ноты и ритмику как Александра Блока, так и Георгия Иванова, поэтов, которыми он особенно восхищался:

Восхитительный вечер был полон улыбок и звуков.
Голубая луна проплывала высоко звуча.
В полутьме Ты ко мне протянула бессмертную руку.
Незабвенную руку что сонно спадала с плеча.

Вот стихотворение Георгия Иванова, где слышится та же музыка: «И опять, в романтическом Летнем Саду, / В голубой белизне петербургского мая, / По пустынным аллеям неслышно пройду, / Драгоценные плечи твои обнимая».

А эти строки из стихотворения Бориса Поплавского

Смейся, плачь, целуй больные руки,
Превращайся в камень, лги, кради.
Всё здесь только соловьи разлуки,
И всему погибель впереди…

напоминают и по музыкальности, и по эмоциональности строчки из известного стихотворения А. Блока:

Май жестокий с белыми ночами!
Вечный стук в ворота: выходи!
Голубая дымка за плечами,
Неизвестность, гибель впереди!

И не менее известное стихотворение Георгия Иванова:

Всё равно – не протягивай руки,
Всё равно – ничего не спасти,
Только синие волны разлуки,
Только синее слова «прости».

В 1928 году Поплавский оставил в дневнике такую запись: «Дух же музыки не приходит к душе, душа может стать им, а ослабев, упасть в музыку, и тогда зазвучать сладостно (как Блок)». После смерти Поплавского Г. Газданов написал: «Вместе с ним умолкла та последняя волна музыки, которую из всех своих современников слышал только он один».

Поэзия для Бориса Поплавского – это форма своеобразного мышления, форма выражения своих идей посредством тайных образов, уводящих от реальности, и ведущая к разгадке постижения вечного Смысла через образную символику. Н. Бердяев писал, что постигнуть смысл жизни есть самое важное дело, смысл лежит за пределами мира, а мир упирается в тайну, в которой рациональное мышление кончается. Поэзия Поплавского многослойна и многогранна, многолика и многозначна – поэт пользуется музыкальными звуками, звукописью поэтического слова, ритмом и ритмикой, многослойной палитрой красок, цветовой гаммой от белого до чёрного цвета. С помощью этих приёмов он передаёт своё внутренне состояние, интуитивное ощущение мира, поиск Смысла и тайны вселенной.

В поэзии Поплавского мы редко находим сюжетные линии, но он постоянно искал новые формы, свои, необычные и небывалые, раскрепощённые образы, не подчиняющиеся никаким сложившимся канонам поэтики, выходящие за рамки реального в мир таинственный и непостижимый. Он дал возможность читателю заглянуть вместе с ним в другие мистические миры, уловить их астральный свет и услышать тихий шёпот других планет. Есть в его поэзии некая недосказанность, чувство тайны. Поэт не разъясняет смысла своих мистических образов, но с их помощью он передаёт нам своё настроение, состояние тревоги и предчувствие смерти. Игра слов, красок и звуков в сочетании с мистическими образами у Поплавского создаёт его драматическое ощущение мира. Часто густота образов, интенсивность эмоций и красок лишает поэзию Бориса Поплавского воздуха, читатель, вместе с поэтом задыхается в холодном, равнодушном Париже: «Парижу холодно. Парижу голодно. / Париж не ест на улице каштанов. Париж в лохмотья нищенски оделся. / Париж как в стойле стоя спит в метро» (Поль Элюар).

8. Сон и смерть, молчание и память…

Лирический герой Бориса Поплавского, как и персонаж картины Эдварда Мунка «Крик», кричит в пустоту, и читатели, и друзья поэта слышат этот крик о помощи, но нет ответа, никого нет вокруг – только вакуум, пустота, холод, страх… Они, как и у А. Блока, «кричат и плачут навзрыд».

... Почему Вы погибнуть спешили?
Разве Вам лучше в аду ледяном?
Кричу: ответьте…
Нет, только холод и страх.

Человеку, который стоит над пропастью, надо сделать только один шаг, чтобы упасть на самое дно и погибнуть. Он, как бегун, летящий к финишной ленте, а за ней – пустота, бездна. И он уже не ощущает ничего, кроме этого стремительного падения в бездну – в бездну смерти. Как можно было не услышать крик о помощи в этих сильных по своей эмоциональности строчках Поплавского в стихотворении «Рукопись, найденная в бутылке»?

Милая, мы умираем, прижмись же ко мне.
Небо нас угнетает, нас душит синяя твердь.
Милая, мы просыпаемся, это во сне.
Милая, это не правда. Милая, это смерть.

«Смерть Поплавского связана с неразрешимым вопросом последнего человеческого одиночества на земле. Он дорого заплатил за свою поэзию. Были ли люди, которые искренно и тепло любили Поплавского – были ли такие среди его многочисленных друзей и знакомых? Думаю, что нет; и это очень страшно» (Гайто Газданов)12. Казалось бы, что друзья должны были испытывать не только восхищение его талантами, но и почувствовать интуитивно в каком тяжёлом душевном состоянии пребывал поэт. Явная депрессия, состояние подавленности, «одиночество в себе», неумение перенести материальные трудности остались без помощи. Запись из дневника Поплавского: «Меж тем проходит жизнь моя, и со дня на день ждёт спасения». Но спасение не пришло. Хотя ещё в 1931 году, размышляя о смерти он напишет: «Жизнь прошла со страхами и снами…»

В жизни поэта ничего не было важнее его поэзии. Он ждал понимания, а вместо этого встречал холодное молчание и ощущение того, что поэзия его никому не нужна. Постепенно он замолкал, стал меньше писать. К частой критике своих произведений относился он крайне болезненно, и это непонимание его творчества ранило глубоко. А жить без творчества он не мог. Поэт оказался в вакууме, в котором постепенно умирал. Он задыхался без воздуха в четырёх стенах своего одиночества, ему было жутко «открывать глаза на нереальное, видеть комнату, чувствовать усталость и холод, опять погружаться в страх». И он устал, и постоянно думал о смерти.

Сирени выпал лёгкий снег
В прекрасный час.
Огромный ангел на холме,
В холодном розовом огне
Устал, погас.

Творческое оцепенение, поиск себя, душевные метания и возвращение к наркотикам, «болезненная ткань его стиха»  были замечены его собратьями по перу, но шага навстречу сделано не было. По иронии судьбы после смерти Бориса Поплавского называли первым поэтом русской эмиграции. В. Ходасевич писал в 1938 году: «Как лирический поэт, Поплавский, несомненно, был одним из самых талантливых в эмиграции, пожалуй, – даже самый талантливый»13.

По свидетельству отца Б. Поплавского, последние годы его жизни были «глубоко загадочны», как будто он постепенно уходил из мира сего, испытывая всё нарастающую смертельную тоску. Судьба не была щедра к русским поэтам – Поплавскому досталась смерть по жребию. «И всё-таки, если заглянуть хоть немного глубже, становится ясна ужасная внутренняя неслучайность этого несчастья, как будто случайного. Быть может, случайно даже то, что оно произошло именно в такой-то день и час, именно с Поплавским, из-за проклятого героина. Но совсем не случайно то, что оно вообще произошло в молодой литературной среде, в среде эмигрантского Монпарнаса. Чего-то в этом роде, какой-то вообще катастрофы, не только можно, но и нужно было ждать»14.

Eлена Дубровина

__________________________________________________________________________________________________

В ВЕНКЕ ИЗ ВОСКА

* * *

Как замутняет воду молоко,
Печаль любви тотчас же изменяет.
Как мы ушли с тобою далеко
От тех часов когда не изменяют.

Туман растекся в воздухе пустом.
Бессилен гнев. как отсыревший порох.
Мы это море переплыли скоро,
Душа лежит на гравии пластом.

Приехал к великанам Гулливер,
И вот пред ним огромный вечер вырос,
Непобедимый и немой, как сырость.
Печальный, как закрытый на ночь сквер.

И вновь луна, как неживой пастух,
Пасет стада над побежденным миром,
И я иду, судьбой отпущен с миром,
Ее оставив на своем посту.


* * *

Над бедностью земли расшитое узором
Повисло небо, блеск его камней
Смущает нас, когда усталым взором
Мы смотрим вдаль меж быстринами дней

И так всю жизнь павлином из павлинов
Сопровождает нас небесный свод,
Что так сиял над каждым властелином
И каждый на смерть провожал народ.

Торжественно обожествлен когда-то
Вещал ему через своих жрецов.
И уходили на войну солдаты,
В песках терялись на глазах отцов.

Но конь летит, могучий конь столетий
И варвары спокойною рукой
Разрушили сооруженья эти,
Что миру угрожали над рекой.

И новый день увиден на вершинах
Людьми и сталью покоренных гор,
Обсерватории спокойные машины,
Глядящие на небеса в упор,

Где, медленно считая превращенья,
Как чудища, играющие праздно,
Вращаются огромные каменья,
Мучительно и холодно—напрасно.

1922


* * *

Вскипает в полдень молоко небес,
Сползает пенка облачная, ежась,
Готов обед мечтательных повес,
Как римляне, они вкушают лежа.

Как хорошо у окружных дорог
Дремать, задравши голову и ноги.
Как вкусен непитательный пирог
Далеких крыш и черный хлеб дороги.

Как невесомо сердце бедняка,
Его вздымает незаметный воздух,
До странного доводит столбняка
Богатыми неоцененный отдых.

Коль нет своей, чужая жизнь мила,
Как ревность, зависть родственна любови.
Еще сочится на бревне смола,
От мертвеца же не исторгнешь крови.

Так беззаботно размышляю я,
Разнежившись в божественной молочной,
Как жаль, что в мать, а не в горшок цветочный
Сошел я жить. Но прихоть в том Твоя.

 

* * *

Утром город труба разбудила,
Полилась на замерзший лиман.
Кавалерия уходила
В разлетающийся туман.

Собирался за всадником всадник
И здоровались на холоду,
Выбегали бабы в палисадник,
Поправляя платки на ходу.

Проезжали обозы по городу,
Догоняя зарядные ящики,
И невольно смеялись в бороду
Коммерсанты и их приказчики.

Утром город труба разбудила,
Полилась на замерзший лиман.
Кавалерия уходила
В разлетающийся туман.

1923


* * *

Неудачи за неудачами,
В сентябре непогоде чета.
Мы идем под забытыми дачами,
Где сидит на верандах тщета.

Искривленные веники веток
Подметают пустырь небес.
Смерть сквозь солнце зовет однолеток
И качает блестящий лес.

Друг природы, больной соглядатай,
Сердце сковано хладной неволей,
Там, где голых деревьев солдаты
Рассыпаются цепью по полю.

Но к чему этих сосен фаланга?
В тишине Ты смеешься светло,
Как предатель, пришедшая с фланга
На судьбы моей Ватерлоо.


* * *

Друзья мои, природа хочет,
Нас не касаясь, жить и цвесть.
Сияет гром, раскат грохочет,
Он не угроза и не весть.

Сам по себе цветет терновник  
На недоступных высотах.
Всему причина и виновник
Бессмысленная красота.

Белеет парус на просторе,
А в гавани зажгли огни,
Но на любой земле над морем
С Тобой, подруга, мы одни.

В ночном покое летней дружбы,
В горах над миром дальних мук,
Сплети венок из теплых рук
Природе безупречно чуждой.


* * *

Печаль зимы сжимает сердце мне
Оно молчит в смирительной рубашке
Сегодня я от мира в стороне,
Стою с весами и смотрю на чашки.

Во тьме грехи проснулись до зари,
Метель шумит, склоняя жизнь налево,
Смешные и промокшие цари
Смеются, не имея сил для гнева.

Не долог день. Блестит церквей венец,
И молча смотрит боль без сожаленья
На возмущенье жалкое сердец,
На их невыносимое смиренье.

Который час? Смотрите, ночь несут
На веках души, счастье забывая.
Звенит трамвай, таится Страшный Суд,
И ад галдит, судьбу перебивая.


* * *

На фронте радости затишие и скука,
Но длится безоружная война.
Душа с словами возится, как сука
С щенятами, живых всего двойня.

Любовь, конечно, первое, дебелый
И черный дрыхнет на припеке зверь.
Второй щенок кусает мать в траве,
Счастливый сон играет лапой белой.

Я наклоняюсь над семейством вяло.
Мать польщена, хотя слегка рычит.
Сегодня солнце целый день стояло,
Как баба, что подсолнухи лущит.

За крепостью широко и спокойно
Блестел поток изгибом полных рук,
И курица, взойдя на подоконник,
В полдневный час раздумывала вслух.

Все кажется, как сено лезет в сени,
Счастливый хаос теплоты весенней,
Где лает недокраденный щенок
И тычет морду в солнечный венок.


* * *

            О.К.

Твоя душа, как здание сената,
Нас устрашает с возвышенья. но
Для веселящегося мецената
Оно забавно и едва важно.

Над входом лань, над входом страшный лев
Но нам известно: под зверинцем этим
Печаль и слабость поздних королев.
Мы льву улыбкою едва ответим.

Как теплый дождь паду на вымпел Твой,
И он намокнет и в тоске поникнет
И угрожающе напрасно крикнет
Мне у ворот солдат сторожевой.

Твоя душа, как здание сената,
Нас устрашает с возвышенья, ах!
Для веселящегося мецената
Оно еще прекрасней в ста шагах.


* * *

Сияет осень и невероятно,
Невероятно тонет день в тиши.
Счастливый дом наполнился бесплатно
Водою золотой моей души.

Сереют строчки, точно краткой мухи
Танцующие ножки набекрень.
Душа, едва опомнившись от муки
Бестрепетно вдыхает теплый день.

Не удержать печаль в ее паденьи.
Эшеров синий и ползучий дом.
Пронзителен восторг осенних бдений,
Пронзителен присест в совсем простом


* * *

Мы победители вошли в горящий город
И на землю легли. Заснули мертвым сном
Взошла луна на снеговые горы,
Открыл окно сутулый астроном.

Огромный дым алел над местом брани,
А на горах был дивный холод ночи.
Солдаты пели, засыпая с бранью,
Лишь астрономы не смыкали очи.

И мир прошел, и лед сошел и холод.
Скелет взглянул в огромную трубу.
Другой скелет сидел на камнях голый,
А третий на шелках лежал в гробу.

Запела жизнь в иных мирах счастливых,
Где голубой огонь звучал в саду.
Горели звуки на устах красивых,
В садах красивых и счастливых душ.

Так астроном убил дракона ночи
А воин сосчитал на небе очи.


* * *

Ты говорила: гибель мне грозит,
Зеленая рука в зеленом небе.
Но вот она на стуле лебезит,
Спит в варварском своем великолепьи.

Она пришла, я сам ее пустил,
Так вспрыскивает морфий храбрый клоун,
Когда летя по воздуху без сил,
Он равнодушья неземного полон.

Так воздухом питается пловец,
Подпрыгивая кратко над пучиной,
Так девушкой становится подлец,
Пытаясь на мгновенье стать мужчиной.

Так в нищенском своем великолепьи
Поэзия цветет, как мокрый куст,
Сиреневого галстука нелепей,
Прекрасней улыбающихся уст.


* * *

Возлетает бесчувственный снег
К полосатому зимнему небу.
Грохотание поздних телег
Мило всякому Человеку.

Осень невесть откуда пришла,
Или невесть куда уходила,
Мы окончили наши дела,
Свет загасили, чтобы радостно было.

За двойным, нешироким окном
Зажигаются окна другие.
Ох, быть может мы все об одном
В вечера размышляем такие.

Всем нам ясен неложный закон,
Недоверье жестокое наше.
И стаканы между окон
Гефсиманскою кажутся Чашей


* * *

Померкнет день; устанет ветр реветь,
Нагое сердце перестанет верить,
Река начнет у берегов мелеть,
Я стану жизнь рассчитывать и мерить.

Они прошли, безумные года,
Как отошла весенняя вода,
В которой отражалось поднебесье.
Ах, отошел и уничтожен весь я.

Свистит над домом остроносый дрозд,
Чернила пахнут вишнею и морем,
Души въезжает шарабан на мост.
Ах, мы ль себе раскаяться позволим?

Себя ли позовем из темноты,
Себе ль снесем на кладбище цветы,
Себя ль разыщем, фонарем махая?
Себе ль напишем, в прошлое съезжая?

Устал и воздух надо мной синеть.
Я, защищаясь, руку поднимаю,
Но не успев на небе прогреметь,
Нас валит смех, как молния прямая.


* * *

На мраморе среди зеленых вод
Ты спишь, душа, готовая проснуться,
Твой мерно дышит розовый живот
И чистый рот, готовый улыбнуться.

Сошло в надир созвездие живых,
Судьба молчит, смеясь железным ликом
На бронзовую шляпу снег летит,
На черный лоб садится птица с криком.

Она прошла, возлюбленная жизнь,
Наполнив своды запахом фиалок.
Издали двери незабвенный визг,
И снег пошел на черный край фиала

Крадется ночь, как ледяная рысь,
По улицам, где в камне стынут воды.
И зорко смотрит птица сверху вниз,
Куда укрыться ей от непогоды.

    
* * *

Стояли мы, как в сажени дрова,
Готовые сгореть в огне печали.
Мы высохли и вновь сыреть почали:
То были наши старые права.

Была ты, осень, медля, не права.
Нам небеса сияньем отвечали,
Как в лета безыскусственном начале,
Когда растет бездумье, как трава.

Но медленно отверстие печи,
Являя огневые кирпичи,
Пред нами отворилось и закрылось.

Раздался голос: "Топливо мечи!"
К нам руки протянулись, как мечи,
Мы прокляли тогда свою бескрылость.


* * *

Распухает печалью душа.
Как дубовая пробка в бочонке.
Молоток иль эфес бердыша
Здесь под стать, а не зонтик девчонки

Черный сок покрепчает от лет,
 Для болезного сердца отрава.
Опьянеет и выронит славу
В малом цирке неловкий атлет.

В малом цирке, где лошади белые
По арене пригоже кружат,
И где смотрят поэты дрожа,
То, что люди бестрепетно делают.

Где под куполом лампы и тросы
И качели для храбрецов,
Где сидим мы, как дети матросов,
Провожающие отцов.


* * *

Лицо судьбы доподлинно светло,
Покрытое веснушками печали,
Как розовое тонкое стекло,
Иль кружевное отраженье шали.

Так в пруд летит ленивая луна,
Она купается в холодной мыльной пене,
То несказаемо удивлена,
То правдой обеспечена, как пенье.

Бормочет совесть, шевелясь во сне,
Но день трубит своим ослиным гласом,
И зайчики вращаются в тюрьме,
Испытанные очи ловеласов.

Так бедствует луна в моем мешке,
Так голодает дева в снежной яме,
Как сноб, что спит на оживленной драме,
Иль черт, что внемлет на ночном горшке.


* * *

             Вячеславу Иванову

Идет Твой день на мягких лапах,
Но я не ведаю, смеюсь.
Как тихий звук, как странный запах,
Вокруг меня витает жуть.

О, мстительница! Долго, долго
Ты ждешь наивно и молчишь.
Так спит в снегу капкан для волка
И тихо вьется сеть для рыб.

Поет зима. как соловей,
Как канарейка, свищет вьюга.
Луна восходит, а правей
Медведица подходит с юга

И сытый мир счастливый Твой
Не знает, что уже натянут
Прозрачный лук над головой,
Где волосы еще не вянут.

Иль, может быть, через эфир,
Как песня быстрая о смерти,
Уже стрела кривую чертит
По кругу, где стоит цифирь.


* * *

Я люблю, когда коченеет
И разжаться готова рука,
И холодное небо бледнеет
За сутулой спиной игрока.

Вечер, вечер, как радостна вечность,
Немота проигравших сердец,
Потрясающая беспечность
Голосов, говорящих: конец.

Поразительной тленностью полны
Розовеют святые тела,
Сквозь холодные, быстрые волны
Отвращенья, забвенья и зла.

Где они, эти лунные братья,
Что когда—то гуляли по ней?
Но над ними сомкнулись объятья
Золотых привидений и фей.

Улыбается тело тщедушно,
И на козырь надеется смерд.
Но уносит свой выигрыш душу
Передернуть сумевшая смерть.


* * *

Ты в полночь солнечный удар,
Но без вреда.
Ты в море серая вода,
Ты не вода.
Ты в доме непонятный шум,
И я пляшу.
Невероятно тяжкий сон.
Ты колесо:
Оно стучит по камням крыш,
Жужжит, как мышь,
И медленно в огне кружит,
Во льду дрожит,
В безмолвии на дне воды
Проходишь Ты,
И в вышине, во все сады,
На все лады.
И этому леченья нет.
Во сне, во сне
Течет сиреневый скелет,
И на луне
Танцует он под тихий шум
 Смертельных вод.
И под руку я с ним пляшу,
И смерть, и черт.


* * *

Жизнь наполняется и тонет
    На дно, на дно,
И входит белый смех в хитоне,
    Мертвец в окно.

Там ложно зеркало светает
    В земной тюрьме,
И лето в гости прилетает
    К нагой зиме.

Стоит недвижно над закатом
    Скелет весов,
Молчит со звездами на платье
    Душа часов.

Кто может знать, когда луна
    Рукою белой,
Как прокаженная жена,
    Коснется тела.

В саду проснется хор цветов
    Ключ заблестит.
И соловей для темных слов
    Во тьму слетит.

Огонь спускается на льдину
    Лица жены.
Добро и зло в звезде единой
    Сопряжены.

Вокруг нее сияют годы,
    Цветы и снег,
И ночь вращается к восходу,
    А солнце к тьме.

Как непорочная комета
    Среди огня
Цари, невеста Бафомета,
    Забудь меня.

    
* * *
    
                  Георгию Адамовичу

Священная луна в душе
Взойдет, взойдет.
Зеленая жена в воде
Пройдет, пройдет.

И будет на пустом морозе
Кровь кипеть,
На тяжкой деревянной розе
Птица петь.

Внизу вращается зима
Вокруг оси.
Срезает с головы сама
Сирень власы.

А с неба льется черный жар,
Мертвец сопит,
И падает на нос ножа
Актер, и спит.

А наверху кочует лед,
И в нем огонь
И шелест золотых колод
Рукой не тронь!

Прозрачный, нежный стук костей,
Там игроки.
Скелеты с лицами гостей,
Там дно реки.

Утопленники там висят
На потолке,
Ногами кверху входят в сад
И налегке.

А выше черный странный свет
И ранний час.
Входящий медленно рассвет
Из-за плеча.

И совершенно новый день
Забвенье снов,
Как будто и не пела тень,
Бренча без нот.


* * *

Я шаг не ускоряю сквозь года,
Я пребываю тем же, то есть сильным
Хотя в душе большие холода,
Охальник ветер, соловей могильный.

Так спит душа, как лошадь у столба,
Не отгоняя мух, не слыша речи.
Ей снится черноглазая судьба,
Простоволосая и молодая вечность.

Так посредине линии в лесу
На солнце спят трамвайные вагоны.
Коль станции — большому колесу
Не хочется вертеться в час прогона.

Течет судьба по душам проводов,
Но вот прорыв, она блестит в канаве,
Где мальчики, не ведая годов.
По ней корабль пускают из бумаги.

Я складываю лист — труба и ванты.
Еще раз складываю — борт и киль.
Плыви, мой стих, фарватер вот реки,
Отходную играйте, музыканты.

Прощай, эпическая жизнь,
Ночь салютует неизвестным флагом
И в пальцах неудачника дрожит
Газета мира с траурным аншлагом.


ЮНЫЙ ДОБРОВОЛЕЦ

Путешественник хочет влюбиться,
Мореплаватель хочет напиться,
Иностранец мечтает о счастье,
Англичанин его не хотел.

Это было в стране синеглазой,
Где танцуют священные крабы,
И где первый, первейший из первых,
Дремлет в розовых нежных носках.

Это было в беспочвенный праздник,
В отрицательный, високосный,
День, когда говорят о наборе,
В день. когда новобранцы поют.

И махают своими руками,
Ударяют своими ногами,
Неотесанно голос повыся,
Неестественно рот приоткрыв.

Потому что над серою башней
Закружил алюминьевый птенчик,
И над кладбищем старых вагонов
Полыхнул розовеющий дым.

Потому что военная доля
Бесконечно прекраснее жизни.
Потому что мечтали о смерти
Души братьев на крыше тайком.

А теперь они едут к невесте
В красной кофте, с большими руками,
В ярко-желтых прекрасных ботинках
С интересным трехцветным флажком.

Хоть известно, что мир сепаратный
Заключили министры с улыбкой,
Хоть известно, что мирное время
Уж навеки вернулось сюда.

И прекрасно женат иностранец,
И навеки заснул англичанин,
Путешественник не вернется,
Мореплаватель мертв давно.


* * *
    
               А.С. Гингеру

Синий, синий рассвет восходящий,
Беспричинный отрывистый сон,
Абсолютный декабрь, настоящий,
В зимнем небе возмездье за все.

Белый мир поминутно прекрасен,
Многолюдно пустынен и нем,
Безупречно туманен и ясен,
Всем понятен и гибелен всем.

Точно море, где нежатся рыбы
Под нагретыми камнями скал,
И уходит кораблик счастливый,
С непонятным названьем "Тоска".

Неподвижно зияет пространство,
Над камнями змеится жара,
И нашейный платок иностранца
Спит, сияя, как пурпур царя.

Опускается счастье, и вечно
Ждет судьбы, как дневная луна.
А в тепле глубоко и беспечно
Трубы спят на поверхности дня.


* * *

                 А. Минчину

Пылал закат над сумасшедшим домом,
Там на деревьях спали души нищих,
За солнцем ночи, тлением влекомы,
Мы шли вослед, ища свое жилище.

Была судьба, как белый дом отвесный,
Вся заперта, и стража у дверей,
Где страшным голосом на ветке лист древесный
Кричал о близкой гибели своей.

Была зима во мне и я в зиме.
Кто может спорить с этим морем алым,
Когда душа повесилась в тюрьме
И черный мир родился над вокзалом.

А под землей играл оркестр смертей,
Высовывались звуки из отдушин,
Там вверх ногами на балу чертей
Без остановки танцевали души.

Цветы бежали вниз по коридорам,
Их ждал огонь, за ними гнался свет.
Но вздох шагов казался птичьим вздором. В
се засыпали. Сзади крался снег.

Он город затоплял зарею алой
И пел прекрасно на трубе зимы
И был неслышен страшный крик фиалок,
Которым вдруг являлся черный мир.


ЗЕЛЕНЫЙ УЖАС

На город пал зеленых листьев снег,
И летняя метель ползет, как пламя.
Смотри, мы гибель видели во сне,
Всего вчера, и вот она над нами.

На лед асфальта, твердый навсегда,
 Ложится день, невыразимо счастлив.
И медленно, как долгие года,
Проходят дни, солдаты синей власти.

Днесь наступила жаркая весна
На сердце мне до нестерпимой боли,
А я лежал водою полон сна,
Как хладный труп; раздавлен я, я болен.

Смотри, сияет кровообращенье
Меж облаков, по венам голубым,
И я вхожу в высокое общенье
С небесной жизнью, легкою, как дым.

Но мир в жару, учащен пульс мгновений,
И все часы болезненно спешат.
Мы сели только что в трамвай без направленья,
И вот уже конец, застава, ад.

Шипит апрельской флоры наважденье,
И пена бьет из горлышка стволов.
Весь мир раскрыт в весеннем нетерпеньи,
Как алые уста нагих цветов.

И каждый камень шевелится глухо,
На мостовой, как головы толпы,
И каждый лист полураскрыт, как ухо,
Чтоб взять последний наш словесный пыл.

Темнеет день, весна кипит в закате,
И музыкой больной зевает сад.
Там женщина на розовом плакате,
Смеясь, рукой указывает ад.

Восходит ночь, зеленый ужас счастья
Разлит во всем, и лунный яд кипит.
И мы уже, у музыки во власти
У грязного фонтана просим пить.


* * *

Томился Тютчев в темноте ночной,
И Блок впотьмах вздыхал под одеялом
И только я, под яркою луной,
Жду. улыбаясь, деву из подвала.

Откуда счастье юное ко мне,
Нелепое, ненужное, простое,
Шлет поцелуи городской луне,
Смеется над усердием святого.

В оранжевых и розовых чулках
Скелет и Гамлет, Делия в цилиндре.
Оно танцует у меня в ногах,
На голове и на тетради чинно.

О, муза, счастье ты меня не знаешь
Я. может быть, хотел бы быть святым
Растрачиваешь жизнь и напеваешь
Прозрачным зимним вечером пустым.

Я, может быть. хотел понять несчастных,
Немых, как камень, мелких, как вода,
Как небо, белых, низких и прекрасных К
Как девушка, печальных навсегда.

Но счастие не слушалось поэта,
Оно в Париже проводило лето.


* * *

Свет из желтого окна
Падает на твердый лед,
Там душа лежит больна.
Кто там по снегу идет?

Скрип да скрип, ах, страшно, страшно
Это доктор? Нет, чужой.
Тот, кто днем стоял на башне,
Думал с чашей золотой,

Пропадает в темноте.
Вновь метель с прохожим шутит
Как разбойник на Кресте,
Головой фонарь покрутит.

И исчезнет, пробегая,
Странный свет в глазах, больной ,
Черный, тихий ожидает
На диване ледяной.

А она в бреду смеется,
Руку в бездну протянув,
То молчит, то дико бьется,
Рвется в звездную страну.

Дико взвизгнул в отдаленьи
Черный гробовой петух.
Опускайтесь на колени.
Голубой ночник потух.

________________________________________________________

 

ДОПОЛНЕНИЕ К "ФЛАГАМ"

1927-1930

        Посвящается Татьяне Шапиро


* * *

            Георгию Иванову

В холодных душах свет зари,
Пустые вечера.
А на бульварах газ горит,
Весна с садами говорит.
Был снег вчера.

Поет сирень за камнем стен,
Весна горит.
А вдалеке призыв сирен,
Там, пролетая сквозь сирень,
Автомобиль грустит.

Застава в розовом огне
Над теплою рекой.
Деревня вся еще во сне,
Сияет церковь на холме,
Подать рукой.

Душа, тебе навек блуждать
Средь вешних вьюг.
В пустом предместьи утра ждать,
Где в розовом огне года
Плывут на юг.

Там соловей в саду поет,
Клонит ко сну.
Душа, тебя весна зовет,
Смеясь, ступи на тонкий лед,
Пойди ко дну.

Сирени выпал легкий снег
В прекрасный час.
Огромный ангел на холме,
В холодном розовом огне
Устал, погас.


* * *

Древняя история полна
Голубых и розовых звезд,
Башен, с которых заря видна,
Бабочек, сонно летящих на мост.

Тихо над Римом утро встает,
Ежась, солдат идет,
Блещет в море полярный лед,
Высоко над землей соловей поет.

Так высоко, так глубоко, так от земли далеко,
Медленно в траурном небе белый корабль плывет.
Мертвое солнце на нем живет,
Призрак с него поет:

"Воздуха лед потеплел,
Это весна пришла.
Радуйся тот, кто сегодня умрет на земле,
Кто не увидит, что в парке сирень расцвела".

Так далеко, так глубоко, так от земли далеко,
Черные трубы поют на мосту,
Белые флаги подняв в высоту,
Римское войско идет.

Бабочки тихо летят над ним,
А над каждым железный нимб.
Тихо над статуей солнце встает.
Будут новые дни

— "Слава тому. кто не ждет весны,
Роза тому. кто не хочет жить",
Змей—соловей в одеяньи луны
В розовом парке свистит.

— "Спите и ждите, дети—цари,
Полночь, отыди, утро, прийди.
Все будет так, как снилось в море,
Все будет так, как хотелось в горе"

Вечность поет на заре.
В розах молчит Назарет.


* * *

                  Т. А. Ш.

Луна моя, Ты можешь снова сниться.
Весна пройдет.
Во сне на солнце возвратится птица,
Разбивши лед.

Над белым домом сон морей весенних,
Свет облаков,
И нежный блеск светло-зеленой сени,
Огни веков.

Детей проворный бег навстречу снегу,
Их страшный рост,
Паденье роз в лоснящуюся реку,
Скольженье звезд.

Блеск соловья в темно-лиловой ночи,
Звучанье рук.
Река откроет голубые очи,
Рассвет вокруг.

И алый ветер над пустым забором,
Любовь, любовь.
И краткий выстрел, пробудивший горы,
Рожденье слов.

Паденье дома белого в ущелье,
Отлив войны.
В кафе игра пустой виолончели
В лучах луны.

Смотри, как быстро синий луч мороза
Ползет вослед.
На цыпочках крадется в грезы
Ночной скелет.

И как олень по снегу тундры млечной,
Бежит любовь,
Но все ж на дне реки светает вечность,
А в жилах кровь.

Хоть сто смертей грозят святому зверю,
Святой весне,
И важно ходит за стеклянной дверью
Палач во сне.

Хотя во тьме склоняется секира
К моей руке,
И тень лежит огромная от мира
На потолке.


* * *

Голубая душа луча
Научила меня молчать.
Слышу сонный напев ключа,
Спит мой садик, в лучах шепча.

Замолчал я, в песок ушел,
Лег на травку, как мягкий вол,
Надо мной жасмин расцвел,
Золотое успенье пчел.

Я спокоен, я сплю в веках,
Призрак мысли, что был в бегах,
Днесь лежит у меня в ногах,
Глажу я своего врага.

Я покорен, я пуст, я прост,
Я лучи отстраняю звезд,
Надо мною качанье роз,
Отдаленное пенье гроз.

Все прошло, все вернулось вновь,
Сплю в святом, в золотом, в пустом.
Боже мой! Пронеси любовь,
Над жасминным моим кустом.

Пусть минуют меня огни,
Пусть мой ангел в слезах заснет.
Все простилось за детства дни
Мне на целую жизнь вперед.


* * *

Мальчик смотрит, белый пароходик
Уплывает вдоль по горизонту,
Несмотря на ясную погоду,
Раскрывая дыма черный зонтик.

Мальчик думает: а я остался,
Снова не увижу дальних стран.
Почему меня не догадался
Взять с собою в море капитан?

Мальчик плачет. Солнце смотрит с высей
И прекрасно видимо ему:
На корабль голубые крысы
Принесли из Африки чуму.

Умерли матросы в белом морге,
Пар уснул в коробочке стальной,
И столкнулся пароходик в море
С ледяною синею стеной.

А на башне размышляет ангел,
Неподвижно бел в плетеном кресле.
Знает он, что капитан из Англии
Не вернется никогда к невесте.

Что навек покинув наше лето,
Корабли ушли в миры заката,
Где грустят о севере атлеты,
Моряки в фуфайках полосатых.

Юнга тянет, улыбаясь, жребий,
Тот же самый, что и твой, мой Друг.
Капитан, где Геспериды? — В небе.
Снова север, далее на юг.

Музыка поет в курзале белом.
Со звездой на шляпе в ресторан
Ты вошла, мой друг, грустить без дела
О последней из далеких стран,

Где уснул погибший пароходик
И куда цветы несет река.
И моя душа смеясь, уходит
По песку в костюме моряка.


* * *

За стеною жизни ходит осень
И поет с закрытыми глазами.
Посещают сад слепые осы,
Провалилось лето на экзамене.

Все проходит, улыбаясь мило,
Оставаться жить легко и страшно.
Осень в небо руки заломила
И поет на золоченой башне.

Размышляют трубы в час вечерний,
Возникают звезды, снятся годы,
А святой монах звонит к вечерне,
Медленно летят удары в горы.

Отдыхает жизнь в мирах осенних
В синеве морей, небес в зените
Спит она под теплой хвойной сенью
У подножья замков из гранита.

А над ними в золотой пустыне
Кажется бескраен синий путь.
Тихо реют листья золотые
К каменному ангелу на грудь.


* * *
    
           A Paul Fort

Нездешний рыцарь на коне
Проходит в полной тишине,
Над заколдованным мечом,
Он думает о чем, о чем?

Отшельник спит в глухой норе,
Спит дерево в своей коре,
Луна на плоской крыше спит,
Волшебник в сладком сне сопит.

Недвижны лодки на пруде,
Пустынник спит, согрев песок,
 Мерлэн проходит по воде,
Не шелохнув ночных цветов.

Мерлэн, сладчайший Иисус,
Встречает девять муз в лесу.
Мадонны, девять нежных Дев,
С ним отражаются в воде.

Он начинает тихо петь,
Гадюки слушают в траве.
Серебряные рыбы в сеть
Плывут, покорствуя судьбе.

Ночной Орфей, спаситель сна,
Поет чуть слышно в камыше.
Ущербная его луна
Сияет медленно в душе.

Проклятый мир, ты близок мне,
Я там родился, где во тьме
Русалка слушает певца
Откинув волосы с лица.

Но в темно-синем хрустале
Петух пропел, еще во сне.
Мерлэн—пустынник встал с колен,
Настало утро на земле.


* * *

Темен воздух. В небе розы реют,
Скоро время уличных огней,
Тихо душный город вечереет.
Медленно становится темней.

Желтый дым под низкою луною
Поздний час, необъяснимый свет.
Боже мой! Как тяжело весною
И нельзя уснуть и счастья нет.

Ясно слышно, как трещит в бараке
Колесо фортуны в свете газа.
Запах листьев. Голоса во мраке,
А в окне горят все звезды сразу.

Боже мой, зачем опять вернулись
Эти листья в небе ярких дней,
Эта яркость платьев, шумность улиц,
Вечер — хаос счастья и огней.

Выставки у городской заставы,
На ветру плакаты над мостами
И в пыли, измученный, усталый,
Взгляд людей, вернувшихся с цветами.

Вечером в сиянии весеннем,
Мостовых граниты лиловей.
Город тих и пусть по воскресеньям,
Вечером сияет соловей.

В поздний час среди бульваров звездных
Не ищи, не плачь, не говори,
Слушай дивный голос бесполезный,
К темной, страшной правде припади?

Мир ужасен. Солнце дышит смертью,
Слава губит, и сирени душат.
Все жалейте, никому не верьте,
Сладостно губите ваши души1

Смейся, плачь, целуй больные руки,
Превращайся в камень, лги, кради.
Все здесь только соловьи разлуки,
И всему погибель впереди.

Все здесь только алая усталость,
Темный сон сирени над водой.
В синем небе только пыль и жалость,
Страшный блеск метели неземной.


* * *

Вращалась ночь вокруг трубы оркестра,
Последний час тонул на мелком месте.
Я обнимал Тебя рукой Ореста,
Последний раз мы танцевали вместе.

Последний раз труба играла зорю.
Танцуя, мы о гибели мечтали,
Но розовел курзал над гладким морем,
В сосновом парке птицы щебетали.

Горели окна на высокой даче,
Оранжевый песок скрипел, сырой,
Душа спала, привыкнув к неудачам,
Уже ей веял розов мир иной.

Казалось ей, что розам что-то снится.
Они шептали мне, закрыв глаза,
Прощались франты. Голубые лица
Развратных дев смотрели в небеса.

Озарена грядущими веками,
Ты с ними шла, как к жертвеннику Авель.
Ты вдалеке смешалась с облаками,
А я взошел на траурный корабль.

back to top