Menu

IP

Попытка жизни

обнаружил эту книгу
на даче своего друга
совершенно случайно
он сказал стихи
не очень-то читаю просто
кто-то принёс и забыл
или оставил тоже случайно
так и лежала в книжном
шкафу она одна
одна из Попыток жизни
(издано 500 экземпляров)
одна из на каждой
(всего 144) странице
прекрасная Попытка или
пытка жизни совсем не
случайно одна из
её обнаружил

/Pegasov/


Графика — krestia  


Из книги "Попытка жизни", 2003 год.


***

Попытки жизни. Взгляд на циферблат.
Четыреста минут звериной спячки.
Прилипший к телу шелковый халат.
Семь нот, послушных Вам, мой Музыкант, —
Семь цифр, нацарапанных на пачке.

Семь строк, записанных уже в метро,
О тщетности полуночного бегства
Без туфельки хрустальной — как старо! —
На шляпе Вашей черное перо
И Ваше кухонное королевство...

Попытка жизни. Сборище гостей.
Подмена жажды Ваших губ — другими,
Глотки вина, обвалы новостей.
До гол о во круженья лиц и стен...
Быть музой — искушение богини!

Не признавая брачных уз и прав,
Быть возле Вас, согреть и убаюкать,
Встревоженность земных ресниц поправ
Заснуть самой, не выпуская руку,
Которая — почти струна, узнав

В фалангах пальцев нежности лады,
Взять септаккорд, не подпустить беды,
Запястье грифа спрятав под рукав
И черновик концертной партитуры...
Попытка жизни... Пик температуры...

...И снова нас оставили одних,
Не смеющих друг к другу прикоснуться,
У вас — жена, а у меня — жених.
Вы курите, а я — роняю блюдца.
И осень за окном лепечет стих
О том, что завтра можем не проснуться,

Оставшись порознь...
                    Несъеденный салат.
Ваш шепот на прощанье: «Буду рад...»
Пустая пачка в непромытой чашке.
Окурки. Клочья дыма на сетчатке.
Оставленные кем-то две перчатки.
Семь нот — семь цифр...
                    Шелковый халат...

Попытка жизни. Взгляд на циферблат.

 

***

Поспать... Ну хоть чуть-чуть! — ещё поспать...
Фосфорицирует сквозь веки: 6:05.
Слепым дождём — лениво, полусонно —
рассвет уже карабкается в окна.

Тень твоего тепла в ладонях бродит
(не память даже, впрочем, что-то вроде...) —
я отвыкаю просыпаться рядом.
Бурлящий кофе манит горьким ядом.

Глотаю кипяток. Роняю пепел. —
Всё до закономерности нелепо
— как крестик — вечный крестик! — на запястье.
(Что не забыть?., купить зубную пасту...)

Сдуваю пыль с копны бумажных детищ:
а, может быть, сегодня ты приедешь?
Мой новый день ударит в прежний бубен
из телефонной трубки: «Не — до — сту — пен».

...С черновика в неубранной постели
я выхожу в обычный Понедельник.


***

И не пила воды. И не жила.
И только шорох по ночам мышиный
Будил. И из угла звала метла —
По стеклам — молотком.
             И шилом — в шины.

Ворваться в молчаливейшую тать! —
Устроить бал для нечестивой свиты.
И перед спящим Мастером предстать
С задумчивой улыбкой Маргариты.

 
***

Дверь, запертая изнутри.
Сквозняк распугивает блики,
И в зеркало глядятся три
Капризно-белые гвоздики.

Обрывки писем и побед,
Черновиков упрямый ворох,
И остывающий обод
В двух не поставленных приборах.

На простыне пригоршня снега.
Послушный слепок половиц.
И — умирающее эхо
Чуть-чуть несбывшейся любви.


***

Пишу не для тебя — тобой.
Ты — в каждой строчке,
в каждой точке.
Не тушью льёшься — тишиной,
Вожу разлукой — не рукой,
Не по бумаге, а по небу.
( Не солнышком — любовью слепну!)
Не сон губя, а свет лепя —

Пишу не о тебе — тебя.


***

Приветствую тебя, слепая боль,
протуберанцем в черепной коробке
воскликнувшая имя как пароль
из замыканий нежности коротких.
Коротких замыканий пустоты
меж декораций городского склепа...
Как шевельнулось в горле: ЭТО — ТЫ!!!
И как для вдоха не хватило неба.
И как стояла рядом пять минут
на мушке объективов папарацци:
не разрыдаться! рук не протянуть!
смотреть в глаза и просто — улыбаться!..
И не сказать о главном: не забыт.
Мерещишься за каждым поворотом.
Тоски не обезболивает быт
с непримиримой стиркой по субботам.
И снишься часто. Чаще, чем могу —
как теорему доказать случайность,
нечаянность тех снов. И как врагу —
самой себе в прощеньи не ручаюсь
за то, что именем твоим зову
по вечерам врачующего чаем,
за то, что он не отличает звук —
оплошности моей не замечает!
Всё это унести под языком,
размеренности дня не потревожить,
царапающий рёбра мёрзлый ком
не вытравить признаньем из-под кожи.


 
***

Я себя не люблю в эти дни —
до истерики липкие,
испещрённые сеткой морщин
по периметру лба,
со щеками, обвисшими под
жестяными улыбками,
и с дырой в животе,
сквозь которую хлещет толпа.

Я себя не люблю в эти дни —
до истерики шаткие,
все в занозах, лохмотьях
пижамности волглой, когда
растворяются в бездне
любимые и провожатые.
Когда в зеркале вижу старуху
без вмятины рта.


***
 
Я припаду к намокшему стеклу,
нечаянно сольются наши тени.
Ты выронишь пучок тревожных нот,
нарушив тишь пространственных длиннот
за окнами, где тучи, дымно пенясь,
надеты на церковную иглу.
И озеро, как заспанный младенец,
перевернётся на бок и вздохнёт.

 

***
 
На летальном исходе ночи танцует танго
Осень — слепой махаон в паутине веток.
Твоя дочь на другой планете, как сердце Дпнко
в кулачке сжимает игрушку и видит лето.
А на нашей планете — дождик-головомойка,
Что не здесь, не сейчас и, конечно, не нам с тобою —
решено окончательно и справедливо, только
этот детский сон не о нас не дает покоя.

Я уже почти научилась не быть поэтом,
почитать богов и совсем о тебе не помнить.
Помешал пустяк, воскрешающий память — это
восходило солнце в одной из соседних комнат.
Значит — (верх суеверия!) нам дарована встреча,
от которой проляжет шрам через оба сердца,
я готовлю булки и отходные речи,
потому что знаю — от шрама некуда деться.

Просто Осень — пронзительно-дерзкая танцовщица
соблазнила тебя порогом. Ты безоружен
как и прежде, но нынче
                      (чем же мне защититься?)
у тебя есть почетный титул Чужого Мужа.
Ты его унесешь с собой, одолев пространство,
что за миг уплотнится в стену, где я останусь
собирать осколки собственной жизни в рабство:
недопитый кофе, дождь и — летальный танец
Осени...


***

Остепениться, не остервенев,
Пилить свой маникюр и парить репу.
Наклоном лба не выдать близость к Небу
Сославшись на больной троичный нерв,

Смягчить отказ на приглашена в жёны
Потеря девственности — есть потеря детства...
Встав пополудни, позабыв одеться,
По комнатам слоняться обнажённой.

Зачерпывать то Маркеса, то Сартра
Под размышленья: «Быть — или — влюбиться?...»
Стихи, как вариант самоубийства
Вновь отложить в неотвратимость завтра.

 

***
 
В теплой комнате
в мягком кресле
я тоскую по своей стихии

помнишь ли ты ветер
в моих волосах?

до нашей встречи
я летала с птицами

а теперь
пойманная в клетку
я тоскую по своей стихии

слышишь ли ты мои слезы?
они говорят
что ты совершил чудо —
ты согрел на своей груди ветер

но однажды
он вспорхнет спугнутой бабочкой
и даже ты
не сумеешь удержать его в руках


 
***

счастлива
и не нужно писать писем
и песен

счастлива
и звезды ночами
не говорят мне
о своей боли

счастлива
и ветер не жмет мои ладони
увлекая за собой в небо

счастлива
и мир смеется надо мной
— оглохшей и ослепшей

поймешь ли ты
что я ухожу
потому что счастлива с тобой

 

***
 
жду
и невозможно заснуть
улыбнуться
спеть песню

и только стихи
недоверчивой стайкой
теснятся
на грубо разлинованном безразличии
тетрадного листка

а ты все не идешь

 

***

спи
я останусь
на краю твоего сна
невидимым сторожем
и этот сон
будет самым счастливым
потому что
я не впущу сюда ту
которая даже не пришла
пожелать тебе
    спокойной ночи


***

край табуретки —
будто сиденье веревочных качелей
парящих над пропастью

я боюсь высоты

головокружение
предательски клонит вниз
к сросшимся коленям

чтобы не сорваться —
впиваюсь обеими руками
в спасительную твердь
телефонной трубки

тридцать девять и шесть

перебираю мозаику цифр
моей температуры
в твой номер
и вслушиваюсь в астму
      междугородней связи

качели подо мной исчезают:
— здравствуй

 

***

ветер разрывает шарф в клочья
впиваясь в горло колючей проволокой
звезды падают с ресничек
и разбиваются о лед под ногами

Ноябрь вновь застиг меня врасплох
в чужих объятьях
и я захлебываюсь в натиске
смертоносной ревности

прозрачную от мороза грудь
согреет лишь
            самосожжение

 

***

как хрупкое беспозвоночное
повинуясь ветру и чужим рукам
блуждаю по миру
               ищу свой крест
со вбитыми в ладони гвоздями

спотыкаюсь о сорванные балки
чьей-то мечты
о разбитые цепи чьей-то веры
и — вытаскивая занозы
чьих-то откровений —
заглядываю в мутную воду
чьих-то глаз

выспрашиваю
у встречных птиц и прохожих
заветную тропинку
а цвет травы
и наклон деревьев
пророчат мне вечные скитания

...ищу свой крест
со вбитыми в ладони гвоздями...

где ты, моя любовь?..


ТЕПЛО ТВОИХ РУК

***
тепло твоих рук
на забытых перчатках
тепло твоего голоса
в покачнувшейся комнате
тепло твоих губ
на кромке остывающей чашки
и — глубоко во мне —
тепло твоего взгляда

этой ночью
я не замерзну


***
тепло твоих рук
укрыто чужим холодом

эта мартовская метель
спасительно непроглядна

сутулые тени прохожих
не касаются моих
солено мокрых щек

это мои первые слезы
о тебе

 

***

след мимолетного поцелуя
виновато остывает в уголке рта
как недопитый чай в голубой чашке
на проветренной кухне

ты стоишь у окна
кутаясь в паутину
домашнего халата
и горький комок одиночества в горле
мешает тебе закричать

твой простуженный взгляд
пронзает небо
мольбой о приюте

а первые лучи
выскользнувшие из-под горизонта
виснут на твоих ресницах
со спасительной вестью:

— Осень
       уже в пути.


***

маленькие солнышки мимозы
на моем столе
согреты теплом
не твоих рук

ты так щедро улыбаешься
другим
не видящим твоего света
и одиночество все безвозвратней
вжимает меня в объятья
хохочущей вьюги

ты один
можешь растопить
этот лед
на моих щеках

 

***

ты листаешь страницы
как дни прошлой жизни
или жизни чужой

ты оставлен надеждой
на воскрешение истины
и тонкие вены
превращаются в жгуты
на запястьях

но память снова зажигает образ
вчерашней нежности

ты выиграл битву
с желанием сдаться

и наградой за веру
способность заплакать
в предательский час одиночества

после ухода любви


***

как страшно январской ночью

когда ты прижимаешь планету к груди
чтобы убаюкать ее боль
и небо скомканным покрывалом
падает на снег
              утопив в нем звезды
а над твоей головой —
только разверстое жерло
оголенного Ничто

как мне страшно этой январской ночью
когда на танцующий огонек свечи
выползают из-за портьер тени чудовищ
и семь ветров ломают мою дверь
чтобы унести меня прочь

чья-то беда вспарывает город
сиреной «скорой помощи»

а мне нужно только
поцеловать твое плечо
и кошмар исчезнет  

 

***

я слежу за секундной стрелкой
выкраивая стук колёс
и представляю
как ты сейчас сидишь
в купе скорого поезда
и помешиваешь ложечкой
крепкий чай
а тяжёлые веки
уже смывают очертания
разгорячённых попутчиков
и скоро ты опустишь
окаменевший затылок
в прохладную мякоть подушки
даже не заметив
зловеще-квадратной печати
на ромашковой наволочке
и что тебе за дело до стихов
которые пишу тебе я —
даже не знающая
               какого вкуса
тепло твоих ладоней


***

она гладит твои рубашки
готовит по утрам завтраки
истово ревнует ко мне

напрасно

я люблю твою улыбку
голос и тепло рук
но никогда
не займу её место

не хочу быть
домашними тапочками

 

***
 
ждать твоего поезда
уперевшись взглядом
в остывший чай
привокзального кафе

ждать твоего поезда
и комкать строчки
на рвущихся под стержнем
салфетках

ждать твоего поезда
и переводить часовые стрелки
чтобы обмануть время

ждать твоего поезда
и знать
что надвигающаяся встреча
прервёт
эту напряжённую неуютность
моего счастья


***

ты ищешь незнакомую дорогу
в свете фар
я крепко пристегнута
безжалостными ремнями

ты любишь быструю езду
не любишь кошек
и сладкий чай

— отчего такая серьезность?
курить конечно можно

ты боишься
что меня продует
и моего взгляда

я боюсь
что ты заметишь
как дрожит моя рука

ты ничего не понял
этот город — не мой
он теперь твой
как и все остальное
что когда-то было моим

как и я сама

 

***
 
Вы тот,
над кем я не одерживаю победу
в сутолоке заплесневелых сплетен.

Вы тот,
из-за кого я жалею,
что в ноябре нет ромашек и вишен,
чтобы украсить ими волосы,
когда вы смотрите на меня.

Вы тот,
о ком я мечтала,
срывая пыльные шторы
и зачерпывая летящую листву
в распахнутые окна.

Вы тот,
кого я боялась,
снимая терновый венец одиночества
и глядясь в мутную тину
нечаянной нежности.

Вы тот,
кто объяснит мне,
что смерть всего лишь ворота,
сквозь которые мне нужно пройти
ради встречи с Вами.


***

иногда
я мечтаю стать зеркалом
чтобы ты заглянул в меня
и понял
как ты прекрасен


***

запах осени и бергамота —
смутная улыбка
сентябрьского вечера
ты куришь на крыльце
я — крепко пришита к пяльцам
позади — август
для которого не хватило слёз
впереди — зима
на которую не хватит жизни


***

звезды на небе — глаза
месяц на небе — улыбка
солнце на небе маска

 

***
Белоснежных конвертов
беззубые рты,
омертвелая ересь
проглоченных строчек.
И распятье имен
в клетке жирной черты,
и бескровная рябь цифровых многоточий...

Тайна писем —
чернильного яда редут.
Молчаливая синь пригвожденного чувства.
...Где-то — руки родные,
которые ЖДУТ
панацеи квадрата — бумагоукуса.
 

***

Мальчик, отравленный мною,
                     застывший в дверях,
мальчик, который умел улыбаться недавно.
Как и откуда в доверии глаз
                           этот страх,
с неуловимым волненьем
                  прикованный к ставням?
Мальчик, плескавшийся в первых
                        весенних лучах,
брошенный в осень — в объятья печали
                              кромешной.
Мальчик, которого я научила молчать,
юность, распятая мной,
                 исковеркана в нежность.
Мальчик, застывший в дверях в ореоле огня
белого савана свадебно-ряженой вишни.
У аналоя разлуки —
                  забудешь меня?
Мальчик отравленный, выживешь ли
                              и простишь ли?..

 

***
 
...He пишется. He пишется...

И время еле движется.
Деревья чуть колышатся
За окнами, и слышатся
Шаги твои. Не дышится.

Не пишется. Не пишется.

 

***

...Так много слов осталось позади:
Цветным пасьянсом по всему пути —

Стихи (о чем?.. — осиротевшем вдруг),
Мольбы и клятвы, песнь упавших рук,
Сказанье о неделях, пригвожденных
К листкам календаря и вздох о тоннах
Исписанных бумаг, и крик, и шепот,
Извечное «вот если б» и «еще бы...»

— Так много слов осталось позади,
Что нечего добавить к «уходи»...

 

back to top