Menu

harms14

Даниил  Иванович  Ювачев  (1905 - 1942) еще на школьной скамье придумал себе псевдоним...

- Хармс,  который варьировал с поразительной изобретательностью, иногда даже в подписи  под  одной  рукописью:  Хармс,  Хормс, Чармс,  Хаармс,  Шардам, Хармс-Дандан и т.д.

Дело в том,  что Хармс полагал, что неизменное имя приносит несчастье, и брал новую фамилию как бы в попытках уйти от него. "Вчера папа сказал мне, что, пока я буду Хармс, меня будут  преследовать нужды.  Даниил Чармс.
23 декабря 1936 года"  (дневниковая запись).

Он происходил из семьи известного  народовольца  Ивана Павловича Ювачева,  приговоренного в свое время к смертной казни, замененной пожизненным заключением,  отбывавшего ссылку на Сахалине,  где с ним  познакомился Чехов. Даня родился  уже после  освобождения отца,  когда Ювачев вернулся в Петербург.  В эти годы начала века отец Хармса стал  автором мемуарных и  религиозных книг - послужил прототипом для героев Льва Толстого и  Чехова... Так что корни Хармса - вполне  литературные. Но известно,  что  Иван Павлович, не одобрял сочинений сына,  -  столь  не похожи они были на то, что он сам почитал в литературе.

Хармс-писатель сформировался в 20-е  годы, испытав влияние Хлебникова и заумника А.Труфанова, и обрел единомышленников  в кругу поэтов, назвавших себя обэриутами (от ОБЭРИУ - Объединения Реального Искусства). "Кто мы? И почему мы?.. - вопрошали они в своем манифесте. - Мы - поэты  нового  мироощущения  и нового искусства...  В своем  творчестве  мы
расширяем и углубляем смысл предмета  и слова, но никак не  разрушаем  его.  Конкретный предмет,очищенный от литературной и обиходной шелухи, делается достоянием искусства. В поэзии - столкновение  словесных смыслов выражает этот предмет с точностью механики", и так далее. Обэриуты  нашли себе приют в стенах ленинградского Дома печати, где 24 января 1928 года состоялся их самый  большой вечер,"Три левых часа". Хармс - вместе с Н.Заболоцким, А.Введенским,  К.Вагиновым, И.Бахтеревым и другими  -  читал на первом "часу" свои стихи, восседая на шкафу,  а  на втором "часу" была представлена его пьеса "Елизавета Бам", одним из постановщиков  которой был сам автор. ОБЭРИУ очень увлекло Хармса, и он (вспомним возраст) разрывался между обэриутскими  занятиями и... возлюбленной.  "Кто бы мог мне посоветовать, что мне делать?  Эстер несет с собой несчастие.  Я  погибаю  с  ней вместе, - восклицал он в дневниковой  записи 27 июля 1928 года. - <...>  Куда делось Обэриу? Все пропало, как только  Эстер  вошла в меня. С тех пор  я перестал  как следует писать  и  ловил только со всех сторон несчастия. <...> Если Эстер несет горе за собой,то как же могу я пустить ее от себя. А вместе с тем как я могу подвергать свое дело, Обэриу, полному развалу. <...> Господи, помоги! <....> Сделай, чтоб в течение этой недели  Эстер ушла от меня и жила бы счастливо. А  я чтобы опять принялся писать,  будучи свободен  как прежде!"

Однако помогли разрубить этот узел спустя несколько  лет  совсем другие - внешние и недобрые  силы. Желая положить конец выступлениям обэриутов в общежитиях, клубах, воинских частях и т.д. ленинградская  молодежная газета "Смена" поместила статью "Реакционное жонглерство"  (9 апреля 1930 года),  имевшую подзаголовок: "Об одной вылазке литературных
хулиганов". Тут прямо говорилось, что "литературные  хулиганы"  (читай: обэриуты) ничем не отличаются  от  классового  врага.  Автор статьи воспроизводил, очевидно, реальный диалог "пролетарского студенчества"  с обэриутами:  "Владимиров  (самый  молодой  обэриут Юрий Владимиров. -  Вл.Г.)  с  неподражаемой нагластью назвал собравшихся дикарями, которые попав в  европейский город,  увидели там автомобиль.
Левин (прозаик, обериут Дойвбер Левин. - В.Г.) заявил, что их "пока" (!) не понимают, но что они единственные  представители   (!) действительно нового искусства,которые строят большое здание.
- Для кого строите? - спросили его.
- Для  всей России, - последовал классический ответ".

А в 1931 году Хармс,  Введенский и некоторые их друзья были арестованы и сосланы на год в Курск.
Позади остались две единственные "взрослые" публикации Даниила Хармса - по  стихотворению в каждом  -  в двух  сборниках Союза поэтов (в 1926-м и 1927 годах). Больше Даниилу Хармсу, как, впрочем, и  Александру Введенскому, не удалось опубликовать  при жизни ни одной "взрослой" строчки.

Стремился ли Хармс  к  публикации  своих "взрослых" произведений? Думал ли о них? Полагаю, что да.  Во-первых, таков имманентный закон всякого творчества.  Во-вторых, есть и косвенное свидетельство,  что он свыше четырех десятков своих произведений считал готовыми для печати.

Но при этом -  вот сознание безвыходности! - не делал после 1928 года никаких попыток опубликовать что-то из своих  "взрослых" вещей.  Во всяком случае  о  таких  попытках пока неизвестно.

Больше того,  - он старался не посвящать своих  знакомых  в то,  что пишет. Художница Алиса Порет вспоминала: "Хармс сам очень любил рисовать, но мне свои  рисунки  никогда не показывал, а также все,  что он писал для взрослых.  Он запретил это всем своим друзьям, а с меня взял клятву, что я не буду  пытаться достать его рукописи". Думаю, однако, что  небольшой  круг его друзей - А.Введенский, Л.Липавский (Л.Савельев), Я.С.Друскин и
некоторые другие - были постоянными слушателями его сочинений в 30-е годы.

А  писал он - во всяком  случае стремился писать - ежедневно. "Я сегодня  не  выполнил
своих 3-4 страниц",  -  упрекает он себя.  И рядом,  в те же дни, записывает: "Я был наиболее счастлив, когда у меня отняли  перо  и бумагу  и  запретили мне что-либо делать.  У меня не было тревоги, что я не делаю чего-то по  своей вине, совесть была спокойна, и  я был  счастлив.  Это  было,  когда  я сидел в тюрьме. Но если бы меня спросили, не хочу ли
я опять туда или в положение, подобное тюрьме, я сказал бы: нет, НЕ ХОЧУ".

И  тут же: "Человек в  своем  деле  видит спасение, и потому он должен постоянно заниматься  своим делом,  чтобы быть счастливым. Только вера в успешность своего дела  приносит счастье. Сейчас должен быть счастлив Заболоцкий".

"Довольно праздности и  безделья!  Каждый день раскрывай эту тетрадь  и  вписывай сюда не  менее полстраницы.  Если ничего не пишется,то запиши хотя бы по примеру Гоголя, что сегодня ничего не пишется. Пиши всегда с интересом  и  смотри на писание, как на праздник.  11  апреля  1937 года". ("Голубая тетрадь" N% 24).

Эти  записи  относятся  к  середине  30-х годов, когда сочинение для детей, в  которое  Хармса и других обериутов (Введенского, Владимирова, Дойвбера  Левина...)  вовлек  Маршак, шло у Хармса все натужнее, все труднее. Начав с  сотрудничества в  журнале  "Еж"  (1928 года), а затем "Чиж" (с 1930-го), с того,что в одном номере журнала могли появить-
ся и его рассказ, и стихотворение, и подпись под картинкой,  Хармс  к середине  30-х  уже писал для детей все реже и реже, от случая к случаю.  И  можно лишь удивляться,  что  при сравнительно небольшом числе детских стихотворений ("Иван Иваныч Самовар", "Врун", "Игра",  "Миллион",  "Как  папа  застрелил  мне хорька",  "Из дома вышел человек",  "Что это было?", "Тигр на улице" ...) он создал  свою страну  в поэзии для детей и стал ее классиком. Нет, я не разделяю точку зрения,  будто детская литература  была для  него  "отхожим промыслом".  Слишком  честным  и талантливым человеком  был  Даниил Хармс,  чтобы  писать только для денег.  Да  и сами  детские стихи Хармса  говорят за себя:  они из того драго ценного металла, что и стихи "для взрослых". Детская  литература  с конца 20-х  годов  до конца жизни была,  что немаловажно для писателя, его лицом, его визитной карточкой,именем наконец.

Но жил он, внутренне жил тем,  что творил не для детей. Это  -  с самого начала - были рассказы, стихотворения, пьесы, статьи и даже любая строчка в дневнике, письмо или частная записка.  Во всем,  в  любом  избранном
жанре он оставался оригинальным,  ни на кого не похожим писателем.  "Я хочу  быть в жизни тем же, чем Лобачевский в геометрии",  - записал он в 1937 году.

Мир удивился,узнав Даниила Хармса.  Впервые прочитав его в конце 60-х - начале  70-х годов. Его и его друга Александра Введенского.  До  тех пор мир считал  родоначальником европейской литературы абсурда Эжена Ионеско и Сэмюела Беккета. Но, прочтя наконец неизвестные дотоле и, к  сожалению, еще не опубликованные у  нас в стране пьесу  "Елизавету Бам"  (1927),  прозаические  и  стихотворные произведения Даниила Хармса,  а также  пьесу "Елка у Ивановых" (1939) и  стихотворения А.
Введенского, он  увидел, что эта столь популярная  ныне ветвь литературы появилась  задолго до Ионеско и Беккета.  Но ни Хармс, ни Введенский уже не услышали, как их чествуют.

Слом,  разлад,  разрушение   устоявшегося быта, людских связей и прочее они почувствовали,  пожалуй,  острее и раньше  других.  И увидели в  этом трагические  последствия для человека. Так все ужасы жизни, все ее  нелепости стали на только фоном, на котором разворачивается абсурдное действо, но и в какой-то мере причиной, породившей самый  абсурд,
его  мышление.  Литература абсурда оказалась по-своему  идеальным выражением этих процессов, испытываемых каждым  отдельным  человеком.

Но, при всех влияниях,  на которые указывает сам Хармс, нельзя не видеть, что он наследует не только Гоголю,  которого,  как мы потом узнаем, он ставил выше всех писателей, но и, например, Достоевскому... И эти истоки свидетельствуют, что русский  абсурд  возник не вдруг и не на случайной почве. <...>

Произведения Даниила Хармса - как  ни на что похожие камешки в  мозаике нашей литературы 20 - 30-х годов.  Отмытые временем, как морем,  они еще сильней отливают своей таинственностью, загадочностью. <...>

Рассказы и сценки из цикла "Случаи", посвященного жене,  Марине Малич, удивительным образом передают,  несмотря на весь их лаконизм (иные вещи - в треть машинописной страницы) и фантасмагоричность, -  и атмосферу и быт 30-ых годов. Их юмор - это  юмор  абсурда. Хармс прекрасно сознавал, что такой юмор может  быть не всякому понятен, и все же  не отказывался от него. В заметках "О смехе" он говорил: "Есть несколько сортов смеха.  Есть средний сорт смеха,когда смеется и весь зал,
но не в полную силу.  Есть сильный сорт смеха, когда смеется та или иная часть залы, но уже в полную силу,  а другая часть залы молчит, до нее смех в этом случае совсем не доходит.  Первый сорт смеха требует  эстрадная комиссия от  эстрадного  актера,  но  второй сорт смеха лучше. Скоты не должны смеяться."

"Меня, - писал Хармс 31 октября 1937 года, - интересует только  "ч  у  ш ь"; только то, что не имеет никакого практического смысла.  Меня  интересует  жизнь только в своем нелепом проявлении. Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность,  нравственность, умиление и азарт - ненавистные для меня слова и чувства.

Но я вполне понимаю и уважаю:  восторг и восхищение,  вдохновение и отчаяние, страсть и сдержанность, распутство и целомудрие, печаль и горе, радость и смех". <...>

Высказав свое кредо, он примерно в то же время открыл в дневнике имена писателей, кои больше всего близки ему. Этот список включает шесть имен в таком порядке: Гоголь, Прутков, Мейринк, Гамсун, Эдвард Лир и Льюис Кэрролл. Причем Хармс - с точностью до сотой - сообщает, сколько, по его понятию, каждый из упомянутых  писателей  дает  человечеству  и сколько его, Хармса, сердцу.  Гоголь -  одинаково:  69  - 69. Прутков: 42 - 69. Мейринк так же. Гамсун: 55 - 62. Лир: 42 - 59.  Кэрролл: 45 - 59. И  Хармс  добавляет:  "Сейчас моему  сердцу  особенно мил Густав  Мейринк" (запись 14 ноября 1937 года).  В  это  время Хармс перечитывает,  пожалуй,  лучший  роман австрийского писателя - "Голем" -  и  делает
для себя заметки по поводу прочитанного.

<...>  Быт у Хармса, как и все действие, условен, алгебраичен, если  говорить  языком математики. Бытовой фон - не более чем стартовая площадка,  с которой начинается действие. В этом, в частности, убеждает и повесть "Старуха" (1939).

Читать ее реалистическими глазами, забывая о направлении, которое исповедовал писатель, бесмысленно, - это приведет  по  крайней мере к ошибочному  суждению  о вкусе автора.

По свидетельству  Л.С.Друскиной, "Хармс" читал эту вещь Введенскому и Якову Семеновичу (ее брату). "Выйдя от Хармса, Яков Семенович спросил Введенского:
- Как тебе "Старуха"?
На что Введенский ответил:
- Я ведь не отказался от левого искусства".

Хармса занимало чудо, чудесное. "Интересно только чудо,  как  нарушение  физической структуры мира", - замечает он в своей записи 1939 года. Он верил в чудо  -  и при этом сомневался, существует ли оно в жизни. Иногда он сам ощущал себя  чудотворцем,  который может, но не хочет творить чудеса.  Один  из часто встречаемых мотивов его произведений -
сон. Сон как самое удобное состояние,  среда для того, чтобы свершались чудеса  и чтобы в них  можно  было поверить. Сон был не только лучшей формой,  в которой  воплощались мечты персонажей, но и счастливым соединением  той трагической разорванности мира, яви, которую Хармс ощущал сильнее всего.

Эта трагическая разорванность, конфликтность мира и  составляет,  пожалуй,  главный интерес  писателя. Как и психология, поведение человека в нем.  Что человек диктует себе,  или вернее,  что мир диктует отдельному человеку.

К самому  Хармсу  жизнь  становилась все суровее. В 1937  и  1938  годах нередки были дни и недели,  когда они с женой жестоко голодали. Не на что было  купить  даже  совсем простую еду. "Я все не прихожу в отчаянье,- записывает он 28 сентября 1937 года. - Должно быть, я на что-то надеюсь, и мне кажется, что мое положение лучше, чем оно есть на самом деле. Железные руки тянут меня в яму".

Но в те же дни и  годы,  безнадежные  по собственному  ощущению, он вместе с тем  интенсивно работает (рассказ  "Связь",  например, датирован 14-м сентября 1937 года).  Он как художник исследует безнадежность, безвыходность, пишет о ней (рассказ "Сундук" - 30 января 1937 года,сценка "Всестороннее исследование" - 21 июня 1937-го, "О том, как меня посетили вестники" - 22 августа того же года и т.д.). Абсурдность сюжетов этих  вещей  не поддается сомнению, но также несомненно, что они  вышли  из-под  пера  Хармса во времена, когда то,что кажется абсурдным, стало былью.

Творящие легенду  о  Хармсе  писали, как был изумлен дворник,  читая  на  дверях  его квартиры табличку каждый раз с новым именем. Возможно, что так все и было. Но вот подлинная записка, сохранившаяся в архиве  Хармса:
"У меня срочная работа. Я дома, но никого не принимаю.И даже не разговариваю через дверь. Я работаю каждый день до 7 часов".

"Срочная работа" у непечатающего писателя! Но он  словно  знал об отпущенных ему 36 годах жизни. Бывали дни, когда он  писал  по два-три стихотворения или по два рассказа. И любую, даже маленькую вещь мог несколько раз переделывать и переписывать. Но ни разу после 1928 года не  перепечатывал свои стихи  и рассказы на пишущей машинке - за ненадобнос-
тью. Носить их в редакции  было  бесполезно. Он знал, что их не возьмут, не напечатают. В дневнике он уговаривает себя не пасть духом, обрести  равновесие,  чтобы  остаться верным избранному пути,  даже если приходится плыть
против течения. "Жизнь это море,  судьба это ветер, а человек  это  корабль, - размышляет он. -  И как хороший рулевой может использовать противный ветер и даже идти против ветра, не меняя курса корабля, так и умный  человек может использовать удары  судьбы  и  с каждым  ударом  приближаться  к  своей цели.

П р и м е р: Человек хотел стать оратором, а судьба  отрезала ему язык, и человек онемел.
Но он не сдался, а научился  показывать  дощечку с фразами, написанными большими буквами, и при этом где нужно рычать, а где нужно подвывать и этим воздействовал на слушателей еще более, чем это можно было  сделать обыкновенной речью". <...>

Детская литература уже не могла  прокормить Хармса, и они с женой временами жестоко
голодали. "Пришло время  еще  более  ужасное для меня, - записывает он 1 июня 1937  года.
-  В  Детиздате  придрались  к каким-то моим стихам ("Из дома вышел человек..." -  Вл.Г.) и начали меня травить. Меня прекратили печатать.  Мне не  выплачивают деньги, мотивируя какими-то случайными задержками. Я чувствую,
что там происходит что-то тайное,  злое. Нам нечего есть. Мы страшно голодаем. Я знаю,что мне пришел конец..."

В среде писателей он чувствует себя  чужим. Стихи "На  посещение Писательского Дома 24 января 1935 года"  начинаются  строчками: "Когда оставленный судьбою, Я в двери к  вам стучу, друзья, Мой взор темнеет сам собою  И
в сердце стук унять нельзя..."

Второй арест,  в  1937  году,  не сломил его. После скорого освобождения он продолжал творить. Чудо, чудеса врывались в его рассказы и пьесы, приобретая  подчас  гротесковые, абсурдные формы, но эти формы парадоксальным образом соотносились с  той жизнью,  которая окружала самого Хармса, и потому  даже самые короткие  его вещи выглядят  художественно и
философски законченными.

Он жил высокой духовной  жизнью,  пускай его круг ограничивался  несколькими друзьями (Введенский, Липавский, Друскин, Олейников...). Большая  дружба связывала его с художниками: Петром Соколовым,  Владимиром Татлиным (он,  кстати, талантливо  иллюстрировал  его книжку "Во-первых и во-вторых"), с Казимиром Малевичем, на смерть которого  он  отозвался
прекрасными стихами,  с ученицами Филонова - Алисой Порет и Татьяной Глебовой, с музыкантами Исайей Браудо, Марией Юдиной,  с Иваном Соллертинским...

Я  нарочно не останавливаюсь  на внешнем облике Хармса, столько раз описанном во всех мемуарах, - облике чудака.  Нет,  мемуаристы этот облик, конечно, не выдумали, не сочинили.  Хармс  и  вправду одевался  на  обычный взгляд вызывающе, странно, иногда нелепо,  - но если мы будем говорить только об этом, мы не узнаем о Хармсе ничего. Это все из облас-
ти легенды и анекдотов о Хармсе.  А по  сути его внешность  могла стоить ему жизни.  Вера Кетлинская,  которая  возглавляла  в блокаду ленинградскую писательскую организацию, рассказывала,  что ей в начале войны,  приходилось несколько раз удостоверять личность Хармса,  которого  подозрительные граждане,  в особенности подростки,  принимали  из-за его странного вида и одежды  (гольфы,  необычная шляпа, "цепочка с массой загадочных брелоков вплоть  до  черепа с костями" и т.д.) за немецкого шпиона.  "Двадцать третьего августа,
- сообщала в письме от 1 сентября  1941 года М.Малич своему другу Наталии Шанько, эвакуировавшейся на Урал, - Даня  уехал к  Николаю Макаровичу.  Я осталась одна без работы, без денег,  с бабушкой на руках. Что со мной будет,  я не знаю,  но знаю только,  что жизнь для меня кончена с его отъездом".  "Отъезд," "к Николаю Макаровичу" - что за этим стояло,
друзья  понимали  сразу.  Н.М.Олейников  был давно арестован и, по слухам, погиб. <...>

Последние  месяцы  жизни  Хармс провел в тюрьме.[1]

Уже слабея от голода, его жена,  М.В.Малич, пришла   в  квартиру,  пострадавшую  от бомбежки, вместе с другом Даниила Ивановича, Я.С.Друскиным, сложила в небольшой  чемоданчик  рукописи мужа, а  также находившиеся  у Хармса рукописи Введенского и Николая  Олейникова, и этот чемоданчик как самую  большую ценность Друскин  берег  при всех перепитеях
эвакуации.  Потом,  когда  в 1944-м  году он вернулся в Ленинград, то взял у сестры Хармса, Е.И.Ювачевой,  и  другую чудом уцелевшую на Надеждинской часть архива.

В  нем были и девять писем к актрисе Ленинградского ТЮЗа (театра  А.Брянцева) Клавдии Васильевны Пугачевой, впоследствии артистки Московского театра сатиры и театра имени Маяковского, - при очень небольшой дошедшей  до  нас эпистолярии  Хармса  они  имеют особенную ценность (ответные  письма Пугачевой, к сожалению, не сохранились);  рукопись как бы неоконченной повести  "Старуха" - самого крупного у Хармса произведения в  прозе<...>.

Сейчас все эти рукописи, кроме  автографа "Старухи" находятся в отделе рукописей и редких книг Государственной публичной библиотеки имени М.Е.Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.

Открытие Даниила Хармса для нашего читателя продолжается.


Владимир Глоцер.

---------------
1. В 1984 году, пишут М.Мейлах и  В.Эрль в журнале "Родник"  N% 5 за 1988 г.,  одному из них стало доподлинно известно, что вскоре после  ареста,  в сентябре 1941 года,  Хармс был признан невменяемым  и направлен на принудительное лечение в  психиатрическую больницу, куда прибыл в конце декабря и  где  он умер, вероятно, от голода,  2  февраля  1942 года.

 


Молитва перед сном

«Господи, среди бела дня
Накатила на меня лень.
Разреши мне лечь и заснуть Господи,
И пока я сплю накачай меня Господи
Силою твоей.
Многое знать хочу,
Но не книги и не люди скажут мне это.
Только ты просвети меня Господи
Путём стихов моих.

 

Удивительная кошка

Несчастная кошка порезала лапу -
Сидит, и ни шагу не может ступить.
Скорей, чтобы вылечить кошкину лапу
Воздушные шарики надо купить!

 

Иван Топорышкин

Иван Топорышкин пошёл на охоту,
С ним пудель пошёл, перепрыгнув забор.
Иван, как бревно, провалился в болото,
А пудель в реке утонул, как топор.

 

***
Я понял, будучи в лесу:
вода подобна колесу.
Так вот послушайте. Однажды
я погибал совсем от жажды,
живот водой мечтал надуться.
Я встал,
и ноги больше не плетутся.
Я сел,
и в окна льется свет.
Я лег,
и мысли больше нет.

1933



***
Елизавета играла с огнем,
Елизавета играла с огнем,
пускала огонь по спине,
пускала огонь по спине.
Петр Палыч смотрел в восхищенье кругом,
Петр Палыч смотрел в восхищенье кругом
и дышал тяжело,
и дышал тяжело,
и за сердце держался рукой.

3 августа 1933 года



День

И рыбка мелькает в прохладной реке,
И маленький домик стоит вдалеке,
И лает собака на стадо коров,
И под гору мчится в тележке Петров,
И вьется на домике маленький флаг,
И зреет на нивах питательный злак,
И пыль серебрится на каждом листе,
И мухи со свистом летают везде,
И девушки, греясь, на солнце лежат,
И пчелы в саду над цветами жужжат,
И гуси ныряют в тенистых прудах,
И день пробегает в обычных трудах.

25-26 октября 1937 года



Вариации

Среди гостей, в одной рубашке
Стоял задумчиво Петров.
Молчали гости. над камином
Железный градусник висел.
Молчали гости. Над камином
Висел охотничий рожок.
Петров стоял. Часы стучали.
Трещал в камине огонек.
И гости мрачные молчали.
Петров стоял. Трещал камин.
Часы показывали восемь.
Железный градусник сверкал.
Среди гостей, в одной рубашке
Петров задумчиво стоял.
Молчали гости. Над камином
Рожок охотничий висел.
Часы таинственно молчали.
Плясал в камине огонек.
Петров задумчиво садился
На табуретку. Вдруг звонок
В прихожей бешено залился,
И щелкнул англицкий замок.
Петров вскочил, и гости тоже.
Рожок охотничий трубит.
Петров кричит: "О Боже, Боже!"
И на пол падает убит.
И гости мечутся и плачут.
Железный градусник трясут.
Через Петрова с криком скачут
И в двери страшный гроб несут.
И в гроб закупорив Петрова,
Уходят с криками: "готово".

15 августа 1936 года

 

***
Я гений пламенных речей.
Я господин свободных мыслей.
Я царь бесмысленных красот.
Я Бог исчезнувших  высот.
Я господин свободных мыслей.
Я светлой радости ручей.

Когда в толпу метну свой взор,
Толпа как птица замирает
И вкруг меня, как вкруг столба,
Стоит безмолвная толпа.
Толпа как птица замирает,
И я толпу мету как сор.

[1935?]

 

***
Однажды господин Кондратьев
попал в американский шкап для платьев
и там провел четыре дня.
На пятый вся его родня
едва держалась на ногах.
Но в это время ба-ба-бах!
Скатили шкап по лестнице и по ступенькам
до земли
и в тот же день в Америку на пароходе
увезли.
Злодейство, скажете? Согласен.
Но помните: влюбленный человек всегда
опасен.

 


Неизвестной Наташе

Скрепив  очки  простой веревкой,
седой старик читает книгу.
Горит свеча, и мглистый воздух в
страницах ветром шелестит.
Старик, вздыхая гладит волос и
хлеба черствую ковригу,
Грызет зубов былых остатком и громко
челюстью хрустит.
Уже заря снимает звезды и фонари на
Невском тушит,
Уже кондукторша в трамвае бранится
с пьяным в пятый раз,
Уже проснулся невский кашель и
старика за горло душит,
А я стихи пишу Наташе и не смыкаю
светлых глаз.

23 января 1935 года



Нетеперь

Это есть Это.
То есть То.
Это не есть Это.
Остальное либо это, либо не это.
Все либо то, либо не то.
Что не то и не это, то не это и не то.
Что то и это, то и себе Само.
Что себе Само, то может быть то, да не
это, либо это, да не то.
Это ушло в то, а то ушло в это. Мы
говорим: Бог дунул.
Это ушло в это, а то ушло в то, и  нам
неоткуда выйти и некуда прийти.
Это ушло в это. Мы спросили: где?
Нам пропели: тут.
Это вышло из тут. Что это? Это То.
Это есть то.
То есть это.
Тут есть это и то.
Тут ушло в это, это ушло в то, а то
ушло в тут.

Мы смотрели, но не видели.
А там стояли это и то.
Там не тут.
Там то.
Тут это.
Но теперь там и это и то.
Но теперь и тут это и то.
Мы тоскуем и думаем и томимся.
Где же теперь?
Теперь тут, а теперь там, а теперь тут,
а теперь тут и там.

Это было то.
Тут быть там.
Это, то, там, быть, Я, Мы, Бог.

29 мая 1930 года


***
Фадеев, Калдеев и Пепермалдеев
однажды гуляли в дремучем лесу.
Фадеев в цилиндре, Калдеев в перчатках,
а Пепермалдеев с ключом на носу.
Над ними по воздуху сокол катался
в скрипучей тележке с высокой дугой.
Фадеев смеялся, Калдеев чесался,
а Пепермалдеев лягался ногой.
Но вдруг неожиданно воздух надулся
и вылетел в небо горяч и горюч.
Фадеев подпрыгнул, Калдеев согнулся,
а Пепермалдеев схватился за ключ.
Но стоит ли трусить, подумайте сами,-
давай мудрецы танцевать на траве.
Фадеев с картонкой, Калдеев с часами,
а Пепермалдеев с кнутом в рукаве.
И долго, веселые игры затеяв,
пока не проснутся в лесу петухи,
Фадеев, Калдеев и Пепермалдеев
смеялись: ха-ха, хо-хо-хо, хи-хи-хи!

18 ноября 1930 года

 


ТИГР НА УЛИЦЕ

Я долго  думал,  откуда на улице  взялся тигр. Думал, думал, думал, думал, думал, ду-
мал, думал, думал...  В это  время ветер дунул, и я забыл, о чем  я  думал.  
Так я и не знаю, откуда на улице взялся тигр.

 

 

***
Однажды Гоголь пеpеоделся Пушкиным, пpишел к Пушкину и позвонил.
Пушкин откpыл ему и кpичит: "Смотpи-ка, Аpина Родионовна, Я пpишел!"


***
Леpмонтов хотел жену у Пушкина увезти. На Кавказ. Все смотpел на нее из-за колонны, смотpел... Вдpуг устыдился своих желаний. "Пушкин, думает,- зеpкало pусской pеволюции, а я - свинья". Пошел, встал пеpед ним на колени и говоpит: "Пушкин, - говоpит, - где твой кинжал? Вот гpудь моя!"
Пушкин очень смеялся!


***
Однажды Пушкин стpелялся с Гоголем.
Пушкин говоpит: "Стpеляй пеpвый ты." "Как ты? Нет, я!" "Ах, я? Нет, ты!"
Так и не стали стpеляться.


***
Пушкин сидит у себя и думает: "Я гений, и ладно. Гоголь то- же гений. Но ведь и Толстой гений, и Достоевский, царствие ему небесное, гений. Когда же это кончится?"
Тут все и кончилось.


***
Лев Толстой очень любил детей. Однажды он шел по Тверскому бульвару и увидел впереди Пушкина. "Конечно, это уже не ребе- нок, это уже подросток, - подумал Лев Толстой, - все равно, дай догоню и поглажу по головке". И побежал догонять Пушкина. Пушкин же, не зная толстовских намерений, бросился наутек. Пробегая мимо городового, сей страж порядка был возмущен неприличной быстротою бега в людном месте и бегом устремился вслед с целью остановить. Западная пресса потом писала, что в России литераторы подвергаются преследованиям со стороны властей.


***
Лев Толстой очень любил детей, а взрослых терпеть не мог, особенно Герцена. Как увидит, так и бросается с костылем и все в глаз норовит, в глаз. А тот делает вид, что не замечает. Говорит: "Ох, Толстой, ох, Толстой..."


***
Однажды Гоголь написал роман. Сатирический. Про одного хорошего человека, попавшего в лагерь на Колыму. Начальника лаге- ря зовут Николай Павлович (намек на царя). И вот он с помощью уголовников травит этого хорошего человека и доводит его до смерти. Гоголь назвал роман "Герой нашего времени". Подписался: "Пушкин." И отнес Тургеневу, чтобы напечатать в журнале. Тургенев был человек робкий. Он прочитал рукопись и покрылся холодным потом. Решил скорее ее отредактировать. И отредактировал. Место действия перенес на Кавказ. Заключенного заменил офицером. Вместо уголовников у него стали красивые девушки, и не они обижают героя, а он их. Николая Павловича он переименовал в Максима Максимовича. Зачеркнул "Пушкин" и написал "Лермонтов". Поскорее отправил рукопись в редакцию, отер холодный пот со лба и лег спать. Вдруг среди сладкого сна его пронзила кошмарная мысль. Название. Название-то он не изменил! Тут же, почти не одеваясь, он уехал в Баден-Баден.
 

***
Однажды Пушкин написал письмо Рабиндранату Тагору. "Дорогой далекий друг, - писал он, - я Вас не знаю, и Вы меня не знаете. Очень хотелось бы познакомиться. Всего хорошего. Саша".
Когда письмо принесли, Тагор предавался самосозерцанию. Так погрузился, хоть режь его. Жена толкала, толкала, письмо подсовывала - не видит. Он, правда, по-русски читать не умел. Так и не познакомились.


***
Однажды Федору Михайловичу Достоевскому, царствие ему небесное, исполнилось 150 лет. Он очень обрадовался и устроил день рождения. Пришли к нему все писатели, только почему-то все наголо обритые. У одного Гоголя усы нарисованы. Ну хорошо, вы- пили, закусили, поздравили новорожденного, царствие ему небесное, сели играть в вист. Сдал Лев Толстой - у каждого по пять тузов. Что за черт? Так не бывает. "Сдай-ка, брат Пушкин, лучше ты". "Я, - говорит, - пожалуйста, сдам". И сдал. У каждого по шесть тузов и по две пиковые дамы. Ну и дела... "Сдай-ка ты, брат Гоголь". Гоголь сдал... Ну, знаете... Даже и нехорошо сказать... Как-то получилось так... Нет, право, лучше не надо.


***
Однажды Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, сидел у окна и курил. Докурил и выбросил окурок из окна. Под окном у него была керосиновая лавка. И окурок угодил как раз в бидон с керосином. Пламя, конечно, столбом. В одну ночь пол-Петербурга сгорело. Ну, посадили его, конечно. Отсидел, вышел, идет в первый же день по Петербургу, навстречу - Петрашевский. Ничего ему не сказал, только пожал руку и в глаза посмотрел. Со значением.


***
Лев Толстой очень любил детей. За обедом он им все сказки pассказывал для поучения.
Бывало, все уже консоме с паштетом съели, пpофитpоли, устpиц, блеманже, пломбиp - а он все пеpвую ложку супа пеpед боpодой деpжит, pассказывает. Моpаль выведет - и хлоп ложкой об стол!

***
Лев Толстой очень любил детей. Утром проснется, поймает кого-нибудь и гладит по головке, пока не позовут завтракать.


***
Федор Михайлович Достоевский страстно любил жизнь, царствие ему небесное. Она его, однако, не баловала, поэтому он часто грустил. Те же, кому жизнь улыбалась (например, Лев Толстой) не ценили это, постоянно отвлекаясь на другие предметы. Например, Лев Толстой очень любил детей. Они же его боялись. Они прятались от него под лавку и шушукались там: "Робя, вы этого бойтесь - еще как трахнет костылем!" Дети любили Пушкина. Они говорили: "Он веселый. Смешной такой." И гонялись за ним стайкой. Но Пушкину было не до детей. Он любил один дом на Тверском бульваре, одно окно в этом доме. Он мог часами сидеть на широком подоконнике, пить чай, смотреть на бульвар. Однажды, направляясь к этому дому, он поднял глаза и на своем окне увидел... себя. С бакенбардами, с перстнем на большом пальце. Он, конечно, понял, кто это. А вы?


***
Однажды Лев Толстой спросил Достоевского, царствие ему небесное: "Правда, Пушкин - плохой поэт?" "Неправда", - хотел от- ветить Достоевский, но вспомнил, что у него не открывается рот с тех пор, как он перевязал свой треснувший череп, и промолчал. "Молчание - знак согласия", - сказал Лев Толстой и ушел. Тут Федор Михайлович, царствие ему небесное, вспомнил, что все это ему снилось во сне, но было уже поздно.


***
Достоевский пришел в гости к Гоголю. Позвонил. Ему открыли. "Что Вы, - говорят, Федор Михайлович, Николай Васильевич уж лет пятьдесят как умер". Ну, что же, - подумал Достоевский, царствие ему небесное, я ведь тоже когда-нибудь умру".


***
Гоголь только под конец жизни о душе задумался, а смолоду у него вовсе совести не было. Однажды невесту в карты проиграл и не отдал.


***
Лев Толстой жил на площади Пушкина, а Герцен - у Никитских ворот. Обоим по литературным делам часто приходилось бывать на Тверском быльваре. И уж если встретятся - беда: погонится Лев Толстой и хоть раз, да врежет костылем по башке. А бывало и так, что впятером оттаскивали, а Герцена из фонтана водой в чувство приводили. Вот почему Пушкин к Вяземскому-то в гости ходил, на окошке сидел. Так этот дом потом и назвался - дом Герцена.


***
Лермонтов любил собак. Еще он любил Наталью Николаевну Пушкину. Только больше всего он любил самого Пушкина. Читал его стихи и всегда плакал. Поплачет, а потом вытащит саблю и давай рубить подушки. Тут и любимая собачка не попадайся под руку - штук десять так-то зарубил. А Пушкин ни от каких не плакал. Ни за что.


***
Однажды Гоголь переоделся Пушкиным, напялил сверху львиную шкуру и поехал в маскарад. Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, увидел его и кричит: "Спорим, Лев Толстой! Спорим, Лев Толстой!"


***
Лев Толстой очень любил играть на балалайке (и, конечно, детей), но не умел. Бывало, пишет роман "Война и мир", а сам думает: "Тень-дер-день-тер-тер-день-день-день". Или: "Брам-пам- дам-дарарам-пам-пам".


***
Государь всегда жаловал стихотворца Александра Пушкина, однако, не упускал случая слегка пожурить его. "Вы, Александр Сергеевич, - говаривал он с хитринкой, - вслед за французами всё о ножках пишите. Пора бы уже в Ваши лета и о России подумать."


***
Николай I написал стихотворение на именины императрицы. Начинается так: "Я помню чудное мгновенье..." И тому подобное дальше. Тут к нему пришел Пушкин и прочитал. А вечером в салоне Зинаиды Волконской имел через эти стихи большой успех, выдавая их, как всегда, за свои. Что значит профессиональная память у человека была! И вот рано утром, когда Александра Федоровна пьет кофе, царь-супруг ей свою бумажку подсовывает под блюдечко. Она прочитала ее и говорит: "Ах, как мило. Где ты достал? Это же свежий Пушкин!"


***
Шел Пушкин по Тверскому бульвару и увидел Чернышевского. Подкрался и идет сзади. Мимо идущие литераторы кланяются Пушки- ну, А Чернышевский думает - ему; радуется. Достоевский прошел - поклонился, Помяловский, Григорович - поклон, Гоголь прошел - засмеялся и ручкой сделал привет - тоже приятно, Тургенев - реверанс. Потом Пушкин ушел к Вяземскому чай пить. А тут навстречу Толстой, молодой еще был, без бороды, в эполетах. И не посмотрел даже. Чернышевский потом писал в дневнике: "Все писатили харошии, а Толстой - хамм. Патамушто графф."
 

***
Лев Толстой очень любил детей и писал про них стихи. Стихи эти списывал в отдельную тетрадку. Однажды после чаю подает тетрадь жене: "Гляньте, Софи, правда, лучше Пушкина?" - а сам сзади костыль держит. Она прочла и говорит: "Нет, Левушка, гораздо хуже. А чье это?" Тут он ее по башке - трах! С тех пор он всегда полагался на ее литературный вкус.


***
Однажды Гоголь шел по Твеpскому бульваpу и встpетил Пушкина. "Здpавствуй, Пушкин, - говоpит, - что ты все стихи да стихи пишешь? Давай вместе пpозу писать."
"Пpозой только срать хоpошо," - возpазил Пушкин.


***
Лев Толстой и Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, поспорили, кто лучше роман напишет. Судить пригласили Тургенева. Толстой прибежал домой, заперся в кабинете и начал скорее роман писать - про детей, конечно (он их очень любил). Достоевский сидит у себя и думает: "Тургенев - человек робкий. Он сейчас сидит у себя и думает: "Достоевский - человек нервный, если я скажу, что его роман хуже, он и зарезать может." Что же мне стараться? Все рано денежки мои будут." (Это уже Достоевский думает). На сто рублей спорили. А Тургенев сидит в это время у себя и думает: "Достоевский - человек нервный. Если я скажу, что его роман хуже, он и зарезать может. С другой стороны, Толстой - граф. Тоже лучше не связываться. А ну их совсем." И в ту же ночь уехал в Баден-Баден.


***
Тургенев хотел стать храбрым как Лермонтов и пошел покупать саблю. Пушкин проходил мимо магазина и увидел его в окно. Взял и закричал нарочно: "Смотри-ка, Гоголь (а никакого Гоголя с ним не было), смотри, смотри-ка, Тургенев саблю покупает, давай мы с тобой ружье купим". Тургенев испугался и в ту же ночь уехал в Баден-Баден.


***
Однажды Гоголю подарили канделябр. Он сразу нацепил на него бакенбарды и стал дразниться: "Эх ты, лира недоделанная!"


***
Однажды Гоголь переоделся Пушкиным и пришел в гости к Майкову. Майков усадил его в кресло и угощает пустым чаем. "Поверите ли, - говорит, - Александр Сергеевич, куска сахару в доме нет. Давеча Гоголь приходил и все съел". Гоголь ему ничего не сказал.


***
Лев Толстой очень любил детей, и все ему было мало. Приведет полную комнату, шагу ступить негде, а он все кричит: "Еще! Еще!"
 

***
Пушкин был не то что ленив, а склонен к мечтательному созерцанию. Тургенев же, хлопотун ужасный, вечно одержим жаждой деятельности. Пушкин этим частенько злоупотреблял. Бывало, лежит на диване, входит Тургенев. Пушкин ему: "Иван Сергеевич, не в службу, а в дружбу - за пивом не сбегаешь?" И тут же спокойно засыпает обратно. Знает: не было случая, чтоб Тургенев вернулся. То забежит куда-нибудь петицию подписать, то на гражданскую панихиду. А то испугается чего-нибудь и уедет в Баден-Баден. Без пива же Пушкин остаться не боялся. Слава богу, крепостные были. Было, кого послать.


***
Однажды Гоголь переоделся Пушкиным, а сверху нацепил маску и поехал на бал-маскарад. Тут к нему подпорхнула прелестная дама, одетая баядерой, и сунула ему записочку. Гоголь читает и думает: "Если это мне, как Гоголю, что, спрашивается, я должен делать? Если это мне как Пушкину, как человек порядочный, не могу воспользоваться. А что, если это всего лишь шутка юного создания, избалованного всеобщим поклонением? А ну ее." И бросил записку в помойку.


***
Толстой, смущённо одёргивая грязную толстовку, любил подолгу говорить перед крестьянами о гуманизме и гражданственности. Крестьяне его очень любили за это, брали деньги в долг и называли Лёвой.


***
Лев Толстой очень любил детей. Однажды он играл с ними весь день и проголодался. "Сонечка, - говорит, - а, ангелочек, сделай мне тюрьку". Она возражает: "Левушка, ты же видишь, я "Войну и мир" переписываю". "А-а-а, - возопил он, - так я и знал, что тебе мой литературный фимиам дороже моего "Я". И костыль задрожал в его судорожной руке.


***
Однажды Пушкин решил испугать Тургенева и спрятался на Тверском бульваре под лавкой. А Гоголь тоже решил в этот день испугать Тургенева, переоделся Пушкиным и спрятался под другой лавкой. Тут Тургенев идет. Как они оба выскочат!..


***
Пушкин шел по Твеpскому Бульваpу и встpетил кpасивую даму. Под мигнул ей, а она как захохочет! "Не обманывайте, - говоpит, - Николай Васильевич! Лучше отдайте тpи pубля, что давеча в буpиме пpоигpали".
Пушкин сpазу догадался, в чем дело. "Не отдам, - говоpит, - дуpа!" Показал язык и убежал. Что потом Гоголю было...


***
Снится однажды Герцену сон. Будто иммигрировал он в Лондон и живется ему там очень хорошо. Купил он, будто, собаку бульдожей породы. И до того злющий пес - сил нет. Кого увидит, на того бросается. И уж если догонит, вцепится мертвой хваткой? Все, можешь бежать заказывать панихиду. И вдруг, будто он уже не в Лондоне, а в Москве. Идет по Тверскому бульвару, чудище свое на поводке держит, а навстречу Лев Толстой. И надо же, тут на самом интересном месте пришли декабристы и разбудили.


***
Однажды у Достоевского засорилась ноздря. Стал продувать - лопнула перепонка в ухе. Заткнул пробкой - оказалась велика, череп треснул... Связал веревочкой - смотрит, рот не открывается. Тут он проснулся в недоумении, царствие ему небесное.


***
Однажды Гоголь переоделся Пушкиным и пришел в гости к Вяземскому. Выглянул в окно и видит: Толстой Герцена костылем лупит, а кругом детишки стоят, смеются. Он пожалел Герцена и заплакал. Тогда Вяземский понял, что перед ним не Пушкин.


***
Лермонтов был влюблен в Наталью Николаевну Пушкину, но не разговаривал с ней ни разу. Однажды он вывел всех своих собак на Тверской бульвар. Ну, они, натурально, визжат, кусают его, всего испачкали. А тут она навстречу с сестрой Александриной. "Посмотри, - говорит, - охота некоторым жизнь себе осложнять. Лучше уж детей держать побольше." Лермонтов аж плюнул про себя. "Ну и дура, мне такую и даром не надо!" С тех пор и не мечтал больше увезти ее на Кавказ.


***
Однажды Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, поймал на улице кота. Ему надо было живого кота для романа. Бедное животное пищало, визжало, хрипело и закатывало глаза, а потом притворилось мертвым. Тут он его отпустил. Обманщик укусил в свою очередь бедного писателя за ногу и скрылся. Так и остался невоплощенным лучший роман Федора Михайловича "Бедные животные". Про котов.


***
Однажды во время обеда Софья Андреевна подала на стол блюдо пышных, горячих, ароматных котлеток. Лев Толстой как разозлится: "Я, - кричит, занимаюсь самусовершенствованием. Я не кушаю больше рисовых котлеток". Пришлось эту пищу богов скормить людям.
 

***
Пушкин часто бывал у Вяземского, подолгу сидел на окне. Все видел и все знал. Он знал, что Лермонтов любит его жену. Поэтому он считал не вполне уместным передать ему лиру. Думал Тютчеву послать за границу - не пустили, сказали, не подлежит, имеет художественную ценность. А Некрасов ему как человек не нравился. Вздохнул и оставил лиру у себя.


***
Пушкин был поэтом и всё что-то писал. Однажды Жуковский застал его за писанием и громко воскликнул:
– Да никако ты писака!
С тех пор Пушкин очень полюбил Жуковского и стал называть его по-приятельски Жуковым.


***
Как известно, у Пушкина никогда не росла борода. Пушкин очень этим мучился и всегда завидовал Захарьину, у которого, наоборот, борода росла вполне прилично. «У него растет, а у меня не растет»,– частенько говаривал Пушкин, показывая ногтями на Захарьина. И всегда был прав.


***
Когда Пушкин сломал себе ноги, то стал передвигаться на колёсах. Друзья любили дразнить Пушкина и хватали его за эти колёса. Пушкин злился и писал про друзей ругательные стихи. Эти стихи он называл «эрпигармами».

 
***
Лето 1829 года Пушкин провёл в деревне. Он вставал рано утром, выпивал жбан парного молока и бежал к реке купаться. Выкупавшись в реке, Пушкин ложился на траву и спал до обеда. После обеда Пушкин спал в гамаке. При встрече с вонючими мужиками Пушкин кивал им головой и зажимал пальцами свой нос. А вонючие мужики ломали свои шапки и говорили: «Это ничаво».

 
***
Пушкин любил кидаться камнями. Как увидит камни, так и начнет ими кидаться. Иногда так разойдется, что стоит весь красный, руками машет, камнями кидается, просто ужас!

 
***
У Пушкина было четыре сына, и все идиоты. Один не умел даже сидеть на стуле и всё время падал. Пушкин-то и сам довольно плохо сидел на стуле. Бывало, сплошная умора: сидят они за столом; на одном конце Пушкин всё время падает со стула, а на другом конце – его сын. Просто хоть святых вон выноси!

 


Рыжий человек

Жил один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей.
У него не было и волос, так что рыжим его называли условно.
Говорить он не мог, так как у него не было рта.
Носа тоже у него не было.
У него не было даже рук и ног.
И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта
у него не было, и никаких внутренностей у него не было.
Ничего не было!
Так что непонятно, о ком идёт речь.
Уж лучше мы о нём не будем больше говорить.

 

Случаи

Однажды Орлов объелся толчёным горохом и умер.
А Крылов, узнав об этом, тоже умер.
А Спиридонов умер сам собой.
А жена Спиридонова упала с буфета и тоже умерла.
А дети Спиридонова утонули в пруду.
А бабушка Спиридонова спилась и пошла по дорогам.
А Михайлов перестал причёсываться и заболел паршой.
А Круглов нарисовал даму с кнутом и сошёл с ума.
А Перехрёстов получил телеграфом четыреста рублей
и так заважничал, что его вытолкали со службы.
Хорошие люди и не умеют поставить себя на твёрдую ногу.

 

Вываливающиеся старухи

Одна старуха от чрезмерного любопытства вывалилась
из окна, упала и разбилась.

Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть
вниз на разбившуюся, но от чрезмерного любопытства
тоже вывалилась из окна, упала и разбилась.

Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвертая, потом пятая.

Когда вывалилась шестая старуха, мне надоело смотреть
на них, и я пошёл на Мальцевский рынок, где, говорят,
одному слепому подарили вязаную шаль.

 

Сонет

Удивительный случай случился со мной: я вдруг забыл,
что идёт раньше – 7 или 8.
Я отправился к соседям и спросил их, что они думают по этому поводу.
Каково же было их и моё удивление, когда они вдруг обнаружили, что тоже не могут вспомнить порядок счёта.
1, 2, 3, 4, 5 и 6 помнят, а дальше забыли.
Мы все пошли в коммерческий магазин «Гастроном»,
что на углу Знаменской и Бассейной улицы, и спросили кассиршу о нашем недоумении. Кассирша грустно улыбнулась, вынула изо рта маленький молоточек и,
слегка подвигав носом, сказала:
– По-моему, семь идёт после восьми в том случае, когда восемь идёт после семи.
Мы поблагодарили кассиршу и с радостью выбежали из магазина. Но тут, вдумываясь в слова кассирши, мы опять приуныли, так как её слова показались нам лишёнными всякого смысла.
Что нам было делать? Мы пошли в Летний сад и стали там считать деревья. Но дойдя в счёте до 6-ти, мы остановились
и начали спорить: по мнению одних дальше следовало 7,
по мнению других – 8.
Мы спорили бы очень долго, но, по счастию, тут со скамейки свалился какой-то ребёнок и сломал себе обе челюсти.
Это отвлекло нас от нашего спора.

А потом мы разошлись по домам.

 

Оптический обман

Семен Семёнович, надев очки, смотрит на сосну и видит:
на сосне сидит мужик и показывает ему кулак.
Семен Семёнович, сняв очки, смотрит на сосну и видит,
что на сосне никто не сидит.
Семен Семёнович, надев очки, смотрит на сосну и опять
видит, что на сосне сидит мужик и показывает ему кулак.
Семен Семёнович, сняв очки, опять видит, что на сосне
никто не сидит.
Семен Семёнович, опять надев очки, смотрит на сосну
и опять видит, что на сосне сидит мужик и показывает
ему кулак.

Семен Семёнович не желает верить в это явление
и считает это явление оптическим обманом.

 

 

Неудачный спектакль

на сцену выходит Петраков-Горбунов, хочет что-то сказать, но икает | его начинает рвать | он уходит |выходит Притыкин


Притыкин:

Уважаемый Петраков-Горбунов должен сооб…
его рвёт, и он убегает | выходит Макаров
 
Макаров:

Егор…
Макарова рвёт | он убегает |выходит Серпухов
 
Серпухов:

Чтобы не быть…
его рвёт, он убегает | выходит Курова
 
Курова:

Я была бы…
её рвёт, она убегает | выходит маленькая девочка.
 
Маленькая девочка

Папа просил передать вам всем, что театр закрывается. Нас всех тошнит.
занавес



Сон дразнит человека

Марков снял сапоги и, вздохнув, лёг на диван.
Ему хотелось спать, но как только он закрывал глаза, желание спать моментально проходило. Марков открывал глаза и тянулся рукой за книгой, но сон опять налетал на него, и, не дотянувшись до книги, Марков ложился и снова закрывал глаза. Но лишь только глаза закрывались, сон улетал опять, и сознание становилось таким ясным, что Марков мог в уме решать алгебраические задачи на уравнения с двумя неизвестными.
Долго мучился Марков, не зная, что ему делать: спать или бодрствовать? Наконец измучившись и возненавидев самого себя и свою комнату, Марков надел пальто и шляпу, взял в руки трость и вышел на улицу.
Свежий ветерок успокоил Маркова, ему стало радостнее на душе и захотелось вернуться обратно к себе в комнату.
Войдя в свою комнату, он почувствовал в теле приятную усталость и захотел спать. Но только он лёг на диван и закрыл глаза, – сон моментально испарился.
С бешенством вскочил Марков с дивана и, без шапки и без пальто, помчался по направлению к Таврическому саду.

 

Начало очень хорошего летнего дня

Чуть только прокричал петух, Тимофей выскочил из окошка на улицу и напугал всех, кто проходил в это время по улице. Крестьянин Харитон остановился, поднял камень и пустил им в Тимофея. Тимофей куда-то исчез. «Вот ловкач!» – закричало человеческое стадо, и некто Зубов разбежался и со всего маху двинулся головой о стенку. «Эх!» – вскрикнула баба с флюсом. Но Комаров сделал этой бабе тепель-тапель, и баба с воем убежала в подворотню. Мимо шёл Фетелюшин и посмеивался. К нему подошел Комаров и сказал: «Эй ты, сало!» – и ударил Фетелюшина по животу. Фетелюшин прислонился к стене и начал икать. Ромашкин плевался сверху из окна, стараясь попасть в Фетелюшина. Тут же невдалеке носатая баба била корытом своего ребёнка. А молодая толстенькая мать тёрла хорошенькую девочку лицом о кирпичную стенку. Маленькая собачка, сломав тоненькую ножку, валялась на панели. Маленький мальчик ел из плевательницы какую-то гадость. У бакалейного магазина стояла очередь за сахаром. Бабы громко ругались и толкали друг друга кошёлками. Крестьянин Харитон, напившись денатурата, стоял перед бабами с расстёгнутыми штанами и произносил нехорошие слова.
Таким образом начинался хороший летний день.

 

Дорогой Никанор Андреевич

Дорогой Никандр Андреевич, получил твое письмо и сразу понял, что оно от тебя. Сначала подумал, что оно вдруг не от тебя, но как только распечатал, сразу понял, что от тебя, а то было подумал, что оно не от тебя. Я рад, что ты давно женился, потому что когда человек женится на том, на ком он хотел жениться, то значит, что он добился того, чего хотел. И я вот очень рад, что ты женился, потому что, когда человек женится на том, на ком хотел, то значит, он добился того, чего хотел. Вчера я получил твое письмо и сразу подумал, что это письмо от тебя, но потом подумал, что кажется, что не от тебя, но распечатал и вижу - точно от тебя. Очень хорошо сделал, что написал мне. Сначала не писал, а потом вдруг написал, хотя еще раньше, до того, как некоторое время не писал - тоже писал. Я сразу, как получил твое письмо, сразу решил, что оно от тебя, и, потому, я очень рад, что ты уже женился. А то, если человек захотел жениться, то ему надо во что бы то ни стало жениться. Поэтому я очень рад, что ты наконец женился именно на том, на ком и хотел жениться. И очень хорошо сделал, что написал мне. Я очень обрадовался, как увидел твое письмо, и сразу даже подумал, что оно от тебя. Правда, когда распечатывал, то мелькнула такая мысль, что оно не от тебя, но потом, все-таки, я решил, что оно от тебя. Спасибо, что написал. Благодарю тебя за это и очень рад за тебя. Ты, может быть, не догадываешься, почему я так рад за тебя, но я тебе сразу скажу, что рад я за тебя потому, потому что ты женился, и именно на том, на ком и хотел жениться. А это,знаешь, очень хорошо жениться именно на том, на ком хочешь жениться, потому что тогда именно и добиваешься того, чего хотел. Вот именно поэтому я так рад за тебя. А также рад и тому, что ты написал мне письмо. Я еще издали решил, что письмо от тебя, а как взял в руки, так подумал: а вдруг не от тебя? А потом думаю: да нет, ко- нечно от тебя. Сам распечатываю письмо и в то же время думаю: от тебя или не от тебя? Ну, а как распечатал, то и вижу, что от те- бя. Я очень обрадовался и решил тоже написать тебе письмо. О многом надо сказать, но буквально нет времени. Что успел, написал тебе в этом письме, а остальное потом напишу, а то сейчас совсем нет времени. Хорошо, по крайней мере, что ты написал мне письмо. Теперь я знаю, что ты уже давно женился. Я и из прежних писем знал, что ты женился, а теперь опять вижу - совершенно верно, ты женился. И я очень рад, что ты женился и написал мне письмо. Я сразу, как увидел твое письмо, так и решил, что ты опять женился. Ну, думаю, это хорошо, что ты опять женился и написал мне об этом письмо. Напиши мне теперь, кто твоя новая жена и как это все вышло. Передай привет твоей новой жене.

 

Происшествие на улице

Однажды один человек соскочил с трамвая, да так неудачно, что попал под автомобиль. Движение уличное остановилось, и милиционер принялся выяснять, как произошло несчастье. Шофер долго что-то объяснял, показывая пальцем на колеса автомобиля. Милиционер ощупал эти колеса и записал в свою книжечку название улицы. Вокруг собралась довольно многочисленная толпа.
Какой-то человек с тусклыми глазами все время сваливался с тумбы. Какая-то дама все оглядывалась на другую даму, а та, в свою очередь, все оглядывалась на первую даму. Потом толпа разошлась, и уличное движение вновь
восстановилось.
Гражданин с тусклыми глазами ещё долго сваливался с тумбы, но, наконец, и он, отчаявшись, видно, утвердиться на тумбе, лег просто на тротуар. В это время какой-то человек, несший стул, со всего размаху угодил под трамвай.
Опять пришел милиционер, опять собралась толпа, и остановилось уличное движение. И гражданин с тусклыми глазами опять начал сваливаться с тумбы. Ну а потом все стало хорошо, и даже Иван Семёнович Карпов завернул в столовую.

 

Однажды Петя Гвоздиков

Однажды Петя Гвоздиков ходил по квартире. Ему было очень скучно. Он поднял с пола какую-то бумажку, которую обронила прислуга. Бумажка оказалась обрывком газеты. Это было неинтересно. Петя попробовал поймать кошку, но кошка забралась под шкап. Петя сходил в прихожую за зонтиком, чтобы зонтиком выгнать кошку из-под шкапа. Но когда Петя вернулся, то кошки уже под шкапом не было. Петя поискал кошку под диваном и за сундуком, но кошки нигде не нашёл, зато за сундуком Петя нашёл молоток. Петя взял молоток и стал думать, что бы им такое сделать. Петя постучал молотком по полу, но это было скучно. Тут Петя вспомнил, что в прихожей на стуле стоит коробочка с гвоздями. Петя пошёл в прихожую, выбрал в коробочке несколько гвоздей, которые были подлиннее, и стал думать, куда бы их забить. Если была бы кошка, то конечно было бы интересно прибить кошку гвоздём за ухо к двери, а хвостом к порогу. Но кошки не было. Петя увидел рояль. И вот от скуки Петя подошёл и вбил три гвоздя в крышку рояля.

 


О Пушкине

Трудно сказать что-нибудь о Пушкине тому, кто ничего о нем не знает.
Пушкин великий поэт. Наполеон менее велик, чем Пушкин.
И Бисмарк по сравнению с Пушкиным ничто.
И Александр I, и II, и III — просто пузыри по сравнению с Пушкиным.
Да и все люди по сравнению с Пушкиным пузыри, только по сравнению с Гоголем Пушкин сам пузырь.
А потому вместо того, чтобы писать о Пушкине, я лучше напишу вам о Гоголе.
Хотя Гоголь так велик, что о нем и писать-то ничего нельзя, поэтому я буду все-таки писать о Пушкине.
Но после Гоголя писать о Пушкине как-то обидно. А о Гоголе писать нельзя.
Поэтому я уж лучше ни о ком ничего не напишу.

 

У Колкова заболела рука

У Колкова заболела рука и он пошёл в амбулаторию. По дороге у него заболела и вторая рука. От боли Колков сел на панель и решил дальше никуда не идти. Прохожие проходили мимо Колкова и не обращали на него внимания. Только собака подошла к Колкову, понюхала его и, подняв заднюю лапу, прыснула Колкову в лицо собачьей гадостью. Как бешеный вскочил Колков и со всего маху ударил собаку ногой под живот. С жалобным визгом поползла собака по панели, волоча задние ноги. На Колкова накинулась какая-то дама и, когда Колков попытался оттолкнуть её, дама вцепилась ему в рукав и начала звать милиционера. Колков не мог больными руками освободиться от дамы и только старался плюнуть ей в лицо.
Это удалось ему сделать уже раза четыре и дама, зажмурив свои заплёванные глаза, визжала на всю улицу. Кругом уже собиралась толпа. Люди стояли, тупо глядели и порой выражали своё сочувствие Колкову.
– Так её! Так её! – говорил рослый мужик в коричневом пиджаке, ковыряя перед собой в воздухе кривыми пальцами с черными ногтями.
– Тоже ешшо барыня! – говорила толстогубая баба, завязывая под подбородком головной платок.
В это время Колков изловчился и пнул даму коленом под живот. Дама взвизгнула и, отскочив от Колкова, согнулась в три погибели от страшной боли.
– Здорово он её в передок! – сказал мужик с грязными ногтями.
А Колков, отделавшись от дамы, быстро зашагал прочь. Но вдруг, дойдя до Загородного проспекта, Колков остановился: он забыл, зачем он вышел из дома.
– Господи! Зачем же я вышел из дома? – говорил сам себе Колков, с удивлением глядя на прохожих. И прохожие тоже с удивлением глядели на Колкова, а один старичок прошёл мимо и потом всё время оглядывался, пока не упал и не разбил себе в кровь свою старческую рожу. Это рассмешило Колкова и, громко хохоча, он пошёл по Загородному.

 

Андрей Семёнович плюнул в чашку

Андрей Семёнович плюнул в чашку с водой. Вода сразу почернела. Андрей Семёнович сощурил глаза и пристально посмотрел в чашку. Вода была очень черна. У Андрей Семёновича забилось сердце.
В это время проснулась собака Андрея Семёновича. Андрей Семёнович подошел к окну и задумался.
Вдруг что-то большое и темное пронеслось мимо лица Андрея Семёновича и вылетело в окно. Это вылетела собака Андрея Семёновича и понеслась как ворона на крышу противоположного дома. Андрей Семёнович сел на корточки и завыл.
В комнату вбежал товарищ Попугаев.
– Что с вами? Вы больны? – спросил товарищ Попугаев.
Андрей Семёнович молчал и тер лицо руками.
Товарищ Попугаев заглянул в чашку, стоявшую на столе.
– Что это тут у Вас налито? – спросил он Андрея Семёновича.
– Не знаю,– сказал Андрей Семёнович.
Попугаев мгновенно исчез. Собака опять влетела в окно, легла на свое прежнее место и заснула.
Андрей Семёнович подошел к столу и вылил из чашки почерневшую воду. И на душе у Андрея Семёнович стало светло.

 

Встреча

Вот однажды один человек пошел на  служ-
бу, да по дороге встретил  другого человека,
который, купив польский батон, направлялся к
себе восвояси.
Вот, собственно, и все.

 

Сказка

Жил-был один человек, звали его Семенов. Пошел  однажды  Семенов гулять и потерял носовой платок.
Семенов  начал  искать  носовой платок и потерял шапку.
Начал искать шапку и потерял куртку. Начал куртку искать и потерял сапоги.
- Ну, - сказал Семенов, -  этак все рас-
теряешь. Пойду лучше домой.
Пошел Семенов домой и заблудился.
- Нет, - сказал Семенов, -  лучше я сяду и посижу.
Сел Семенов на камушек и заснул.

 


Северная сказка

Старик, не зная зачем, пошел в лес.  Потом вернулся и говорит: - Старуха,  а старуха!  -  Старуха так и повалилась.  С тех пор все зайцы зимой белые.

 

Упадение

Два  человека упали с крыши пятиэтажного дома, новостройки. Кажется, школы.  Они съехали по крыше в  сидячем  положении до самой кромки и тут начали падать. Их падение раньше всех заметила Ида Марковна. Она стояла у окна в противоложном до-
ме и сморкалась в стакан. И вдруг она увидела, что кто-то с крыши противоположного дома начинает падать. Вглядевшись,  Ида  Марковна увидела, что это начинают падать сразу целых двое. Совершенно растерявшись,  Ида Марковна содрала с себя рубашкуи начала этой рубашкой скорее  протирать запотевшее оконное стекло, чтобы  лучше  разглядеть,  кто  там падает с
крыши.  Однако сообразив,  что, пожалуй, падающие могут увидеть ее голой и невесть чего про нее подумать,  Ида Марковна отскочила от окна за плетеный треножник, на котором стоял горшок с цветком.
В это время падающих с крыш увидела другая особа, живущая в том же доме,  что и Ида Марковна, но только двумя этажами ниже. Особу эту тоже звали Ида Марковна. Она, как раз в это время, сидела с ногами на  подоконнике и пришивала к своей туфле пуговку. Взгянув в окно, она увидела падающих с крыши. Ида Марковна  взвизгнула и,  вскочив с подоконника, начала  спешно открывать окно,  чтобы  лучше увидеть,  как  падающие с крыши  ударятся об землю. Но окно не открывалось.  Ида Марковна вспомнила, что  она  забила окно снизу гвоздем,  и кинулась к печке, в которой она хранила инструменты: четыре молотка,  долото  и клещи.
Схватив клещи, Ида Марковна опять подбежала к окну и выдернула гвоздь.  Теперь окно легко распахнулось.  Ида Марковна высунулась из окна и увидела, как падающие  с  крыши со свистом подлетали к земле.
На улице  собралась уже небольшая толпа. Уже  раздавались  свистки, и к месту ожидаемого происшествия  не спеша подходил маленького роста  милиционер. Носатый дворник суетился, расталкивая людей и поясняя,  что падающие с крыши могут вдарить собравшихся  по головам.
К  этому времени  уже обе  Иды Марковны, одна  в платье, а другая голая,  высунувшись в окно, визжали и били ногами.
И вот наконец,  расставив руки и выпучив глаза, падающие с крыши ударились об землю.
Так и  мы иногда, упадая с высот достигнутых, ударяемся об унылую клеть нашей будущности.

7 сентября 1940 год



Из записной книжки

Старичок чесался обеими руками. Там, где нельзя было достать обеими, старичок чесался одной,  но  зато  быстро-быстро.  И при этом быстро мигал глазами.

Хвилищевский ел клюкву, стараясь не морщиться.Он ждал, что все скажут: "Какая  сила характера!" Но никто не сказал ничего.

Было слышно,как собака обнюхивала дверь. Хвилищевский зажал в кулаке зубную  щетку  и таращил глаза,  чтобы  лучше слышать.  "Если собака войдет,  -  подумал  Хвилищевский,  я ударю ее этой костяной  ручкой  прямо  в висок!"

... Из коробки  вышли  какие-то  пузыри. Хвилищевский на цыпочках удалился из комнаты и тихо прикрыл за собой дверь.  "Черт с ней! - сказал себе Хвилищевский. -  Меня не касается, что в ней лежит. В самом деле!  Черт с ней!"

Из паровозной трубы шел пар, или так называемый  дым.  И нарядная птица,  влетая  в этот дым, вылетала из него  обсосанной и помятой.

Один  толстый  человек  придумал  способ похудеть. И похудел. К нему стали приставать дамы, расспрашивая его, как он добился того, что похудел.  Но похудевший  отвечал  дамам, что мужчине худеть к лицу, а дамам  не к лицу, что, мол, дамы должны быть полными. И он был глубоко прав.

 


Лекция

Пушков сказал:
- Женщина - это станок любви.
И тут же получил по морде.
- За что? - спросил Пушков.
Но,  не получив ответа  на  свой  вопрос продолжал:
- Я думаю так:  к женщине  надо подкатываться снизу. Женщины это любят и только делают вид, что они этого не любят.
Тут Пушкова опять стукнули по морде.
- Да что же это такое, товарищи! Я тогда и говорить не буду, - сказал Пушков.
Но, подождав с четверть минуты,  продолжал:
- Женщина устроена так, что она вся мягкая и влажная.
Тут Пушкова опять стукнули по морде.Пушков попробовал сделать вид, что он этого  не заметил и продолжал:
- Если женщину понюхать...
Но тут  Пушкова  так  сильно трахнули по морде, что он схватился за щеку и сказал:
- Товарищи, в таких условиях  совершенно
невозможно  провести лекцию.  Если это будет еще повторяться, я замолчу.
Пушков подожал четверть минуты и продолжал:
- На  чем мы  остановились?  Ах да!  Так вот. Женщина любит смотреть на себя. Она садится перед зеркалом совершенно голая...
На  этом слове  Пушков  опять получил по морде.
- Голая, - повторил Пушков.
Трах! - отвесили ему по морде.
- Голая! - крикнул Пушков.
Трах! - получил по морде.
- Голая!  Женщина голая!  Голая  баба! - кричал Пушков.
Трах!  Трах!  Трах! - получил  Пушков по морде.
- Голая баба с ковшом в руках!  - кричал Пушков.
Трах! Трах! - сыпались на Пушкова удары.
- Бабий хвост! - кричал Пушков,  увертыот ударов. - Голая монашка!
Но тут Пушкова ударили с такой силой,что он потерял сознание и как подкошенный рухнул на пол.
                       
12 августа 1940 года

 
back to top