Menu

Ален БОСКЕ

Boske

АЛЕН БОСКЕ

(Перевод Мориса Ваксмахера)

Из книги стихов
«ТРЕВОГИ ГОСПОДА БОГА»

                 Жану Грожану
                 Бог - это препятствие,
                 которое я воздвигаю между самим собою и мной,
                 чтобы мне не надо было себя понимать.
                 А.Б.

ХХХ

«Я не решаюсь, — говорит Бог, —
предлагать вам верить в меня.
Спросите-ка лучше об этом совета
у росы, у куницы, у легкого бриза.
Как следует взвесьте
все «за», и все «против»,
и все «вероятно».
Пожалуй, заря, полуостров и галька
тоже вам могут присоветовать что-то полезное.
И непременно проконсультируйтесь
со своею аортой, кожей и легкими:
это ведь им в конечном счете решать,
удачно ль вы выбрали время
для веры в Господа Бога».

ХХХ

"Мне очень грустно, - говорит Бог, -
оттого что я взрослым родился.
У меня так и не было детства,
и мне никто не позволил открыть
уже созданный мир.
Я не нашел никого,
кому я мог бы сказать: "Добрый день, мой отец"
или: "Как, маменька, ваше здоровье?"
Во мне очень мало детского простодушия.
Лава, кремень, мошкара,
зефир, человек, пион -
каждый требовал, чтобы с первой минуты
был я ответственным и активным.
Мне очень грустно:
у меня никакого прошлого нет".

ХХХ

«Я не хочу быть обузой для тех,
кто верит в меня, — говорит Бог, —
мне достаточно, чтобы люди
просто со мной говорили,
как с яблоком, с пауком
или с уличным фонарем.
Я ведь не злой, меня нетрудно пленить
тремя музыкальными тактами
и чистосердечной улыбкой.
А еще я люблю,
когда мне по почте приходит открытка
с приморским видом
или с неприхотливым стишком».
Бог говорит: «Я хочу быть обузой для тех,
кто не верит в меня».

ХХХ

"Я не могу, - говорит Бог, -
вести свой интимный дневник -
слов для этого не существует.
Я к вам не могу обратиться
ни по-русски, ни, скажем, по-датски, ни на латыни -
я должен все же блюсти хоть какую-то тайну.
Не могу я, на себя напустивши испуганный вид,
с наступлением сумерек прятаться
в глазу антилопы
или в траве луговой -
это было бы слишком наивно.
Глагол "быть" не очень ко мне применим.
Надеюсь, вы знаете, как нежно к вам отношусь,
да только нельзя мне
вам это показывать.
Такова уж планида моя".

ХХХ

«Я бы хотел, чтоб меня предоставили
самому себе, — говорит Бог, —
и перестали на каждом шагу поминать мое имя.
Постигнуть меня невозможно:
я тело, лишенное тела,
я душа, антитеза всякой души.
Оставьте меня одного
с моей неизбывной заботой —
я постоянно, и ночью и днем, изменяюсь,
ибо себя осудил на бессрочную метаморфозу.
Природа моя —
неведомая никому и при этом известная всем, —
природа моя такова,
что я ни на миг не могу согласиться
со своим пониманием Бога».

ХХХ

"Мне надоели все эти поэты, - говорит Бог, -
которые навешивают свои трескучие рифмы
на самую прекрасную из моих роз
и норовят за моим лучезарным солнцем,
сверкающим на небе в полной своей красе,
увидеть черное солнце,
ядовитое, как проказа.
Мне надоели все лжефилософы эти,
что шарят под лазурным моим небосводом,
как блудодеи под юбками продажных женщин.
Мне надоели шуты,
которые меня обволакивают
мишурой слов
в нелепой надежде изречь мою истину.
Замолчите! Довольно!"

ХХХ

«Если я начинаю дряхлеть, — говорит Бог, —
замените меня:
когда руководитель в себе не уверен,
вряд ли нужно его оставлять
на высоком посту.
Я приведу вам других, компетентных, богов,
преподав им сперва три-четыре урока
божественности и такта.
А сам в богадельню уйду,
взяв с собой несколько душ
и несколько любимых симфоний.
Обо мне не печальтесь.
Пока я жил среди вас,
я вкус приобрел к бытию».

ХХХ

"Если при имени "Бог" у вас начинается
приступ крапивницы, - говорит Бог, -
зовите меня "алебастром", "ласточкой" или "ручьем" -
буду знать, что речь идет обо мне.
Если от имени "Бог" вам становится худо,
изобретите взамен другое какое-то слово,
что-нибудь вроде "легкого вздоха", "росы"
или "ужаса небытия".
Мен оскорбить невозможно:
все на свете слова - синонимы для меня".

ХХХ

«О верховный владыка богов, — говорит Бог, —
избавь меня от человека!
Я его сотворил развлечения ради,
просто от скуки,
и вложил в его крохотный мозг
бредовую мысль,
будто он мой создатель.
И теперь он меня оскорбляет
и уже дошел до того, что мне предпочел
мифы, легенды и прочую чепуху.
О верховный владыка богов,
я больше не в силах терпеть такое распутство!
Уничтожь нас обоих — его и меня!
И постарайся сей случай досадный забыть,
а потом возроди меня снова,
но уже без этой обузы».

ХХХ

"Я взвесил тело свое на весах, -
рассказывает человек, -
пятьдесят один килограмм во мне весу.
Взвесил тоску свою и тревогу -
по четыре тонны каждая тянет.
После этого взвесил душу свою -
легче пушинки она оказалась.
Слово свое положил на весы -
было оно с утра полновесным,
а к вечеру запропастилось куда-то.
Стал наконец я взвешивать Бога -
стрелка весов замерла на нуле".
"Это не страшно, - говорит ему Бог, -
дело в том, что весы твои - я".

ХХХ

Бог говорит:
«В теперешние времена,
когда люди так ненавистны друг другу,
когда небо заляпано грязью,
когда сомненье
в черепа отложило свои протухшие яйца, —
мне трудно представить себе, как сейчас можно
обходиться без бога.
Клянусь вам, в этом вопросе
нет никакой моей личной корысти,
я выступаю скорей как эксперт:
я берусь на планете
восстановить подобье гармонии.
Могу вам предоставить солидные рекомендации.
Нет, квартиры я не сменил — живу я все там же,
внутри вас».

ХХХ

«На первых порах я изобрел весьма отвлеченные вещи, —
говорит Бог, — конец и начало, зло и добро,
грех, угрызения совести —
и вскоре совсем заблудился в лабиринте теорий.
Тогда я придумал шальные, вконец сумасбродные вещи:
лошадь, вулкан, хлебное дерево, иней,
веко, колено.
Вот и решайте,
конкретен я или неуловим.
Должно быть, и то и другое одновременно —
чтобы ставит в тупик
тех, кто недеется
докопаться до сути моей».

ХХХ

Бог говорит: «Среди птиц
я изъясняюсь крылом,
среди цветков — лепестком.
Говорю языком камней,
когда камни переговариваются между собою,
и спорю с пеной морской,
когда она вдруг принимается со мной спорить.
Во время бури
я использую слова бриза,
порой — восклицания аквилона.
И догие звездные речи веду
под усыпанным звездами небом.
У меня нет своего языка —
беседы ведя с мирозданьем,
я никогда не могу быть уверен,
что меня понимают».

ХХХ

«Если бы ты знал, — говорит Бог, —
насколько долгой кажется вечность
тому, кто, как я, управляет Вселенной
в одиночестве полном
и знает один лишь закон — свою прихоть!
Прости, если тебя я на свет произвел
лишь ради забавы, о мой двухногий,
мой хрупкий и слабый, словоохотливый и лицемерный...
Ты для меня всего лишь игрушка,
как майский жук или радуга,
в которую я почему-то вложил семь цветов,
а не двенадцать или, скажем, не двадцать.
Ты себя принимаешь всерьез? Не стоит, мой милый,
ибо творенья свои
я предаю в конце концов смерти:
у меня других забот полон рот —
там, в небытии.
И все же признаюсь: ты по-прежнему мой любимец
среди всех временных моих созданий».

 

***

Я верую в Бога,
поскольку он слегка подновляет лазурь,
передвигает с места на место дерево,
останавливает поток,
награждает пощечиной утро,
если оно не желает вставать.
Я не верую в Бога,
поскольку перевожу его творенья в слова.
Я верую в Бога, не веря в Бога,
поскольку я сам - и небо, и дерево,
и река, и утро, и ночь
благодаря всем этим словам,
которые краду у него.


***

Я счастлив, как морская пена,
как вечерний ветер,
как мимоза, котора вздрагивает и трепещет
всей музыкой чутких веток.
Я на поводке выгуливаю свои строки
с их тропическими островами
и с кораблями, которые легче,
чем мимолетный просверк в зрачке баклана.
Лоскут лазури зубами зажав,
я кидаюсь в счастье, как в омут,
как верхом на коне
кидаешься в омут некошеных трав,
облитых росою.


Выходной

Сегодня у моих стихов
выходной,
они могут с утра
позволить себе поваляться в постели
и выходят из дома лишь для того,
чтобы стащить за углом на прилавке
пару-другую фантастических фруктов.
Потом, уютно устроившись внутри своих слов,
мои стихи сооружают вселенную
дл личного своего пользования.
Завтра
они будут вести себя много серьезней:
по будничным дням мои стихи идут на работу
и подчиняются правилам
нашей реальности.


Раздвоение

У меня всегда было две головы -
большая для грусти
и крохотная для веселья.
У меня всегда две памяти было -
ах, как сверкало прошлое в первой,
как было все пусто, мертво
во второй!
Всегда во мне бились, стучали два сердца -
одно дл любви,
другое для скуки.
Что касается моих жизней,
уже сбился со счета,
часто мне кажется, что их были сотни,
населенных цветами, и птицами,
и монументами, нежными, как женские губы,
а иногда я боюсь, что их не было ни одной.
Рядом со мной всегда бежали две тени:
одна - чтобы мне аплодировать,
другая - чтобы меня разносить в пух и прах.
И если уж быть до конца логичным,
мне суждены, должно быть, две смерти:
одна - чтоб я мог над собой посмеяться,
друга - чтоб чем-то потешить себя.

 


Из книги афоризмов «Раздумья вопреки себе»


Дайте поэту десять тысяч читателей, и вот он уже морализирует, проповедует, наставляет.

Стихотворение — это грядущая истина.

Трагедия стихотворения: в краткий миг внезапной конвульсии мысли и чувства оно все высвечивает и проясняет, но неспособно что-либо изменить — разве лишь в воображаемом мире.

В конце будет Слово. И когда — уже без нас — вселенная возродится, будет Слово.

Поэт обладает только одним правом — противоречить себе.

Будь у меня побольше мужества, я бы писал стихи анонимно.

Поэзия — это безумие (бред, сновидение и т. п.), каковое, будучи  в ы р а ж е н о, становится для автора логичнейшей из аксиом, но остается для читателя безумием (бредом, сновидением и т. п.).

В поэзии все тщетно: удачная находка — еще не стихотворение, отшлифованность и завершенность — уже не стихотворение.

Готовь похороны своих стихов так, будто готовишь их коронацию.

Слово сочетает в себе робкое послушание и безоглядную дерзость.

Да, тяжела она, должность поэта, состоящая в том, чтобы развлечь читателя, обольстить его, привести в восторг, ввести в заблуждение и в результате не сдержать своих обещаний.

Поэт всегда двоеженец: рано или поздно он сочетается браком со своей мечтой.

Вода мыслит, дерево пишет — ты больше не нужен, поэт.

Все будет как надо: сороконожки и крапива в моей голове уничтожат друг друга ради капли росы.

Мои слова отворачиваются от меня, как подсолнухи.

Я буду всегда играть второстепенную роль в своей жизни.

Мое сомнение защищает меня, точно пальто.

На эшафоте я больше не должен буду гадать, кого мне следует опасаться.

Я запятая, а вы угадайте, в каком тексте.

— Вам нужен страховой полис?
— Да. Застрахуйте меня, пожалуйста, от меня самого.

back to top