Menu

Vasin

Вячеслав Георгиевич ВАСИН (род. 1949) — поэт, кандидат физико-математических наук. Первая публикация стихов в 1984 году в журнале “Студенческий меридиан”. Свободные стихи (верлибры) публиковались в журналах “Литературная учеба”, “Литературное обозрение”, в альманахах “Поэзия”, “День поэзии”, в “Антологии русского верлибра” (М., 1991). Стихи для детей печатал в детских журналах.
Автор двух сборников стихов: “Деревце-вселенная” (М., 1990), “Дни любви” (М., 1995). Живет в Москве. Член СП Москвы с 1995 года.


***

В двадцать лет гор не понять:
Пространство пропорционально времени.


***

Раскатисто
                  трубно
в детской беседке
бомжи смеются


***

То, что приятно,
надо делать медленно.
      Медленно жить.


***
Парк ещё не разбит,
Но деревянные, полукругом -
Ворота уже стоят.


На солнце
Лысина блестит -
Всех обогнал физкультурник!


***

Из птиц -
только от голубя
можно услышать аплодисменты.


***

Лягушка. И ещё...
И ещё одна под кустом.
Дождливый вечер.


***

Плюхнулась в воду лягушка
На тысячу брызг
Луна раскололась


***

Десять лет без Ницше


***

Два конца города.
И одна луна -
              на двоих.


***

Жизнь,ушедшая во внутрь:
Святые мощи


МОЛИТВА

Едва возникшую фигурку,
Сердечко бедное её —
Спаси, Господь, мою дочурку,
Услышь моление моё.
Бог! Сохрани малютку нам,
Пусть странно — жить,
Пусть жизнь — жестока…
Что говорю? Всё знаешь Сам.
Твоё — всевидящее око.

 

В МУЗЕЕ НА ВОЛХОНКЕ

Здесь всё искусно, всё отточено
И всё прекрасно — видит Бог:
Сверкают рамы позолоченные,
А в них Веласкес и Ван Гог.
Античный портик,
Фрески,
Фризы,
Где чудом спасся Парфенон;
Здесь исполинские карнизы
И знаменитый Аполлон.
И всё, бесценное теперь
В глазах поэта и мыслителя…

Глаза устали. Настежь дверь!
И рядом —
храм Христа Спасителя.

***

Горит голова. Горит ладонь.
Жаром обжигает ноги.
Настоящий
Желто-рыжий огонь
Пляшет на обочине дороги.

Недалеко от изгороди,
Вблизи двора,
Где дождевой водой
                     наполняется корыто, —
Чистый огонь,
О котором вчера,
Путник, ты читал у Гераклита.
Среди тополей и картофельных гряд,
Завораживающе
По чувству и мысли —
Посмотри, это просто горят
Деревянные ящики
                     и осенние листья.

НАШ ДВОР

Ширь солнца, моря гладь
И пирамиды гор...
А предо мной опять
Наш милый старый двор

С пожухлою листвой,
С травой на бугорке,
С веревкой бельевой
На ржавом стояке, —
Где шумно. Где гурьбой
Гоняют дети мяч.
Где жмется под трубой
Лохматый черный грач.
Где пять песочниц в ряд.
Где утром пыль метут.
Где яблони стоят
И скоро зацветут.


***

Веселые краски,
Красивые трели...
Не зная причины,
Не ведая цели,
Живут, не боятся
В ничто обратиться
Деревья и травы,
И звери, и птицы.
Но видит конец свой
Ужасным и трудным
Разумный глупец
С его разумом скудным.


В ТОЛПЕ

Один бранит,
Другой толкает —
Содом. Сыр-бор.
Но в голове не умолкает
Церковный хор:
Один старик... одна старушка
(О ком? О ком?)...
Одна прозрачнейшая стружка
Под верстаком
Желтеет в глубине киота,
Как та, божественная, нота.

_______________________________

 

Дни любви


* * *

Под шутки взрослых, на суровой нитке,
Привязанной к двери или к калитке,
Вот методы! – и варварски, и грубы –
Мне вырывали временные зубы.

А бабушка, хватаясь за живот,
Смеялась: – Все до свадьбы заживет!
И мальчика утешить подходила.
И плакал я, и весело мне было.

Уж сорок лет как бабка умерла.
Мне зубы рвут другие доктора
Уверенно, надежно и умело,

Но уж никто ко мне не подойдет,
Не скажет: – Все до свадьбы заживет.
И до меня кому какое дело?


ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Полюбил,
Или просто привык?
Или просто гулять было не с кем?
Или просто прилип, как язык
На морозе прилип к железке...
И уже разозлился, и слезы из глаз:
– Первый раз, и последний раз,
А теперь оторваться бы только...
И смеется соседский Колька,
По прозванию Ловелас.


* * *

Жизнь моя – возьми да и рухни,
когда ты сказала мне: “нет”.
Мы встретились вновь через двадцать лет
у двери детской молочной кухни

в очереди среди пап и мам,
где черный снег и весенний хлам,
где я различил,
как в подзорную трубу,
белую прядь на твоем лбу...

Рыча, опрокинув какой-то бак,
расселся твой пес на снегу, –
ты все, как и прежде,
любишь собак. –
А я их терпеть не могу!


* * *

Верить ли: нечаянная встреча,
Быстрый оклик,
любопытный взгляд...
И пришла, и защититься нечем,
И уже не хочется назад.

С каждым днем заметнее тревога:
Все понять, признать и совершить...
Но боится сердце-недотрога
Вновь болеть,
и мучиться, и... жить.


НОЧНОЙ ЛИВЕНЬ

Я был счастлив,
А на Калининском проспекте
Страшный ветер сдувал шляпы с прохожих,
Вместе с зонтиками они летели и катились
По блестящему асфальту
Мимо темных деревьев и смеющихся женщин.
С “Риторикой” Аристотеля в портфеле,
С мыслями взволнованными и счастливыми
Я никуда не торопился и думал,
Как хорошо
Мы будем сидеть с тобой за столом,
Друг перед другом,
И разговаривать, и жечь старые бумаги
В день моего тридцатилетья.


* * *

Последние дни середины апреля –
из сквериков листья убрали,
и красят заборы, и пляшет Емеля
на ярмарке
в маленьком нашем квартале.

Весеннее солнце спокойно и ярко
сияет с верхушки Университета,
торгуют цветами, на улице жарко –
а впереди еще целое лето.

У магазина оркестр играет,
и импортный фильм будет в девять...
и если сейчас человек умирает –
то в это так трудно поверить!


I960

Ты,
бездельник, бестолочь, грязнуля!
Ты,
отличник, маменькин сынок!
помнишь лето, первое июля,
наш периферийный городок?

Там, где допотопные бараки
живописно сбились в полукруг
у колодцев греются собаки,
положив хвосты на теплый люк.

Где гудят машины-пятитонки,
развозя казенное добро,
и ребята спорят у колонки –
кто возьмет тяжелое ведро.

На скамейках ссорятся старухи,
малыши елозят по земле...
А в Москве с рассвета злые духи
грозно совещаются в Кремле.

Но поет
почти что каждый встречный
про любовь на улице Заречной!


ПУШКИНСКАЯ УЛИЦА

– Я вас люблю, чего же боле?.. –
но тут запнулся острослов.

...Вот здесь – театр, а в этой школе
учились я и Соколов.

Безногий инвалид Курносиков
в потертом френче, со звездой,
сюда приехал на колесиках,
остановился у пивной.

Гудит Москва предновогодняя,
в убранстве праздничном страна.
Но есть на свете преисподняя –
и в этом черепе она.

Подъедет ближе – выпить хочется...
(без очереди – вот бандит!)
Потом привстанет, и помочится.
Простите, люди. Бог простит.


ВАГОН

Хлопнула дверь. Замирает перрон.
Пахнущий сказками детский вагон:
Елка, игрушки, гирлянды, и вата;
Даже по пол-апельсина на брата.

В маминых прядках мильоны снежинок,
Чей-то котенок подпрыгнул в углу, –
И от осыпавшихся хвоинок
Целое море на теплом полу.

Мама берет на колени ребенка,
Мальчик постарше приподнял сестру:
Тут вам картина и “Три поросенка”,
Тут вам и “Утро в сосновом бору”.

Елка, игрушки, гирлянды, и вата...
Хватит на семьдесят лет
аромата!


ХРОМОЙ

Спросите хоть Львова, хоть Кадочникова –
Здесь знает его любой –
Ведь в школе он первый марочник,
А имя его – Хромой.

Хромой, и худой как спичка,
Забыл теорему Ферма, –
Но наша географичка
Была от него без ума.

Он пил “Солнцедар” и “Старку”,
Курил “Золотого льва”,
Он Рыжему продал марку –
Фолклендские острова.

Он хвастался модным свитером,
Шутя разбирал мотор,
Он выменял марку с Гитлером
На Мальту и Сальвадор.

Он выиграл Нигер в карты,
А в шашки – Антигуа, –
Хозяин последней парты,
Хромой из восьмого “А”.


* * *

Каждый держит палку
и поет дорогой. –
Мы идем на свалку
с Колькой и Серегой.

Смылись незаметно
всем четвертым классом.
Мы – за кинолентой
и за плексигласом.

Полем и оврагом,
берегом реки...–
то бегом, то шагом –
наперегонки.

– Кто купаться хочет?
Кто быстрее Кольки?
Нам вослед стрекочет
ток высоковольтки.

С неба дождик льется,
ноги жжет крапива...
А сердечко бьется
быстро и счастливо.


* * *

Теплый вечер в пятьдесят шестом
оживает под пером гусиным:
керосиновая лавка под мостом,
как приятно пахнет керосином!
На пороге я и мой отец,
нет... не я, а первоклассник Славка.
И большой чумазый продавец
живописно замер у прилавка.
Я сказал, держа отца за локоть,
теребя рубашку на груди,
я сказал: – Хочу у вас работать! –
он ответил важно: – Приходи! –
важно, убедительно, красиво –
чтоб мое внимание привлечь...

Обожаю запах керосина!
Уважаю искреннюю речь!


РЕМОНТ

Со стен ободраны обои.
И обесцвечен потолок.
И маляры между собою
Ведут ворчливый диалог,

Что нитролак – хоть впору бросить,
А на прораба – наплевать,
И что сначала – купоросить,
И только после – шпаклевать...

А на часах уже четыре,
И гаснет день, и меркнет свет.
И я один в моей квартире
Среди разбросанных газет.


МАРТ. ВПЕЧАТЛЕНИЕ

Глухая белая стена,
Икона в золоченой раме.
А вкруг – небес голубизна.
И крик ворон над куполами...

И что-то стало между нами.
И легкий шум. И тихий свет.
И мой вопрос. И твой ответ.
И снег чернеет под ногами.

И одинокая скамья.
И этот грустный – это я...
И пролетающая птица
В последний раз взмахнет крылом...
И я забуду о былом.

Но все, что было – повторится.


ЛУННЫЙ ПЕЙЗАЖ

Нет, лучше прочь! нет, лучше в рубище
бродить с клюкою при луне.
О, заблуждение всех любящих:
“Она мечтает обо мне”.

Порвать с надеждой опрометчивой!
и нанести на полотно
свет серебристый, недоверчивый –
луны холодное пятно.

Чтоб видеть: огорчаться нечего,
грустить,
тем более, что вновь
установил, что все изменчиво,
но что, как смерть, крепка любовь.


ДО ВСТРЕЧИ

“До встречи!” – Как тепла твоя рука.
Да кто сказал, что я тебе не пара?
Шекспира (в переводах Маршака)
и (в переводах Левика) Ронсара

я заучил. – Не сходят с языка
слова любви, – им вторила б гитара,
чтоб я напоминал тебе слегка
любовника эпохи Фрагонара.

Ты скажешь ли: – Тут выдумка одна!
благодари, что хоть не холодна
и не бесплодны все твои страданья...

А потому начну издалека:
отвечу не бессмысленным “пока”,
а вежливым и жарким: “До свиданья!”


ШУТОЧНОЕ

А любить разреша,
Мне всевышний помог:
Попрошайка-душа –
На цепи, как бульдог,
Ждет любви, жаждет благ –
Ишь, скулит до поры...

Отойти б хоть на шаг
От ее конуры!


* * *

От песен – вчера, до бессонниц – сегодня
сплетением мыслей – я болен, я – ваш...
И вдруг разрешение:
станция Сходня
и этот возвышенно-русский пейзаж.

Над бездной оврага,
где сосен вращенье,
где близкого неба воздушная грань,
рождественский шепот и слезы крещенья –
как новый цветок – луговая герань.

И с блеском берез от всего Подмосковья
теряется в красках наш строгий наряд.
И лучший из рыцарей средневековья
на нас устремляет восторженный взгляд.


* * *

Пышный орешник.
Тишь и покой.
Дрозд-пересмешник,
Песенку спой!

Песня – чужая?
Что ж, все равно:
Музыкой мая
Сердце полно,

Радостью дышит,
Рвется, звенит.
Автор услышит? –
Ах, извинит...


ПЕЙЗАЖ

Вот промелькнуло лето, ах!
Чуть поблестело и конец.
Кто там заснул на проводах –
Уж не последний ли скворец?

Горят ночные фонари.
Пылает радугой мазут,
Где дождевые пузыри
По черным улицам ползут.

Дома в строительных лесах.
И как досадное клеймо
Уныло блещет в небесах
Луны туманное бельмо.


* * *

Взгляд отвожу, но смотрю на нее:
молодость, молодость, счастье мое,
очерк лица дорогого...
Пусть она любит другого.
И уж кого она выбрала вдруг,
кто ее милый, кто преданный друг –
в сущности, что мне за дело...
Лишь на меня бы глядела.
Просто смотрела, как смотришь кино,
просто смотрела, как смотришь в окно,
видишь взметенные листья,
осень, любовь, бескорыстье.


* * *

Горит голова. Горит ладонь.
Жаром обжигает ноги.
Настоящий
желто-рыжий огонь
пляшет на обочине дороги.

Недалеко от изгороди
вблизи двора,
где дождевой водой наполняется корыто, –
чистый огонь,
о котором вчера,
путник, ты читал у Гераклита.

Среди тополей и картофельных гряд,
завораживающе
по чувству и мысли, –
посмотри, это просто горят
деревянные ящики
и осенние листья.


ОСЕНЬ 1993 ГОДА

Ужасна боль, и тяжела утрата, –
Теперь гадай, кто прав, кто виноват? –
Богат был дом, была страна богата,
И сам народ – был сказочно богат.

По берегам больших и малых речек,
В пространствах рощ, в бескрайности полей
Мелькали бабочки, витийствовал кузнечик,
И не было прохода от шмелей.

Куда-то наш кузнечик ускакал,
Куда-то наша бабочка сокрылась...
Мне кажется, вся жизнь переменилась,
И впереди – безрадостный финал.

Но даль светла, но утро невесомо,
И рдян покров у каждой из рябин.
А на лужайке у веранды дома
Горят шары расцветших георгин.


* * *

Зима. Земная нагота.
И снег скрипит под каблуками.
И струйка пара изо рта
Дерзает слиться с облаками.

Зима. Корявые дубы.
И крик нахохлившейся птицы.
И телеграфные столбы
Чернеют словно единицы.

И от мороза уж дома
Дрожат. Но стужа не напрасна:
Как настоящая – зима.
А настоящее прекрасно.


* * *

Пронеслось, прогремело,
И теперь – не спеша...
Как душа огрубела!
Как окрепла душа!

Что, судьба исполина
Вдруг дарована ей?
Иль еще половина
Долгих лет, долгих дней?


* * *

Уж так оно, поверьте,
Я смерти не боюсь:
В душе при виде смерти
Уже не страх, а грусть. –

Быть может, это смелость,
Желанная давно?
Быть может, это зрелость
И старость заодно...


* * *

Все пройдет, а это повторится:
За пластом истлевшим – новый пласт...
“Старость – в невозможности влюбиться”, –
Говорил пророк Екклесиаст.

Угрожал пророк, насупя брови:
“Обезглавлен будет и сожжен –
Непознавший сладостной любови
С миллионом чернобровых жен...”

Ты молчишь, но все ты понимаешь,
Хоть совсем ты Библии не знаешь.
Кончено. Оставим шутки эти.
Ты – одна, и нет другой на свете!


ДОЧЕРИ

Словно звездочка восстала
из небытия –
так с тобой светлее стало,
девочка моя:

в нашей комнатенке тесной –
дальний свет звезды небесной…


ДОЧЬ

Рот в молоке, пупок в зеленке.
Вся взбаламучена кровать:
сырые, грязные пеленки –
их снова надо отмывать.
Лежит разута и раздета,
и громко просит молока...
красавица, любовь поэта,
малоизвестного пока.


* * *

Лягушку – в колодец, кузнечика – в таз,
улитку – в консервную банку.
В мурашках коричневое плечо,
и это ее беззаботное “чо?”,
и майка всегда наизнанку.

Рвет скатерть,
катается на двери,
плачущая и кричащая:
– Папа, на небо посмотри:
солнце – как настоящее!

– Лови! – разбежалась, –
Лови! – раз – два – три... –
вспорхнула, – и прямо на грядку,
где пчелки с цветов собирают нектар,
где скачет большой длинноногий комар
и пляшет вприсядку.


* * *

Ни звезд, ни романсов, ни дрожек,
И только в тумане густом
Пара прелестных ножек
Бежит за кленовым листом.

Умчались под сумерки сосен,
Под листьев цветной хоровод
Туда, где кончается осень,
Где снова весна настает.

________________________

 

Сумасшедшие дни


Уличная зарисовка

Помада на губах оттенка резкого,
И шляпа, театральная на вид, –
Старуха из романа Достоевского
У булочной-кондитерской стоит:
– Сюда, сюда, пожалуйте, красавица,
Вот брошка, вот красивое кольцо… –
И руку подает, и улыбается
Ее литературное лицо.


Постоялый двор

Только встал – и сразу за ворота
В даль кастильских пастбищ и садов.
Полон крови рот у Дон-Кихота
От камнями выбитых зубов.

Треснуло копье, и щит поломан,
Но ему уже не до того:
Кто же знал, что Замок заколдован,
Как и обитатели его?

Перебить их всех… да неохота,
А бежать – для Рыцаря позор.
Черт бы взял, и ну его в болото,
Этот гнусный постоялый двор!


Бабушкин подарок

Марлей их покрывала,
Обвязывала бечевой –
Бабушка продавала
Флоксы на Беговой.
Днем, средь людского гама
С нею стоял я у Храма:

Свет. Ощущение счастья.
Первое мое Причастие.
Детство. Святая вера.

Книжка про Гулливера…


* * *

Вспыхивали звезды, и время длилось,
И камни перекатывались
                                   с места на место…
Сердце мое, оно молилось.
Кому молилось? – Неизвестно.

Ждали, ждали, и вот – свершилось:
Мне не бодрствуется и не спится,
Сумасшедшее сердце, оно влюбилось,
Ждет взаимности и боится.

Бьется правильно и свободно,
Просит верить и прикасаться,
Так открыто и правдоподобно
Любит –
И хочет живым остаться.


* * *

За окнами свирепствует зима.
С утра, склонясь над столиком рабочим,
Весь день читаю «Горе от ума»
И по тебе вздыхаю, между прочим.

Часы. Петрушка. Фамусов опять.
А на стекле – рождественская роза.
На завтра обещают двадцать пять,
А то и тридцать градусов мороза.


* * *

Веселые краски,
Красивые трели…
Не зная причины,
Не ведая цели,

Живут, не боятся
В ничто обратиться
Деревья и травы,
И звери, и птицы.

Но видит конец свой
Ужасным и трудным
Разумный глупец
С его разумом скудным.


Аксиома

Отброшены и циркуль, и линейка.
И в клетке подыхает канарейка.
Нет ужина,
Не стирано белье.
Под окнами орет хулиганье…
Но ты твердишь и повторяешь вновь:
– Из хаоса рождается любовь!


* * *

Никитин, Тютчев, Фет, Толстой…
Тогда, в младенческие лета
Она тревожила поэта
Своей бессмертной красотой.

Она – наставница сердец.
Тогда, скитаясь по дорогам,
Ее один, другой мудрец
Назвал Природой или Богом.

Мне б рощам петь,
                             ручьям внимать,
Но время говорить народу:
– О, человек, люби природу
Как умирающую мать.


Перед Вторым Пришествием

Зеленела трава –
Вдруг цветы расцвели.
Что с тобой? Ты жива?
Что-то с осью Земли.

Дерева полегли.
Все горит. Я горю.
Что-то с осью Земли, –
Я тебе говорю.

Эти звезды, они…
Не узнать наших мест.
Ты на небо взгляни,
Посмотри! – Южный Крест.


Девочка

Вот бежит она вприпрыжку по лесу,
В золотистом веночке голова. –
Наша девочка похожа на принцессу,
Хоть одежка ее и не нова.

Своенравна,
Взбалмошна,
Упряма,
Все смахнет, что будет под рукой, –
Посмотри, заботливая мама,
Ты была когда-нибудь такой?

Вот несется на велосипеде,
Словно птица, улетает прочь…
Говорят притихшие соседи:
– Очень
            темпераментная
                                       дочь.


Осень

Увядшие цветы, пожухлая трава,
Сухой репейник бьется о колени.
Куда ни поглядишь, сплошь желтая листва,
И зеленеют лишь кусты сирени.

То тучки с вечера, то солнышко с утра,
То дождь смывает с листьев позолоту.
И пахнет сладким дымом от костра,
И черные грачи готовы к перелету.


Елена

Так в книжке цветная картинка
Волшебно мелькнет под рукой:
Красавица, фея, блондинка –
Я в жизни не видел такой.

Отличница. Много читала.
Ее привлекает балет.
А лет ей не так уж и мало –
Ей целых четырнадцать лет.

Довольно высокого роста.
И гордый подъем головы.
Мне с ней объясниться непросто.
Я к ней обращаюсь на «вы».

Пред ней преклоняется разум,
А ей – не хватает друзей.
И это ее, по рассказам,
Впервые похитит
                             Тезей.


* * *

С сердцем что? – Огонь и дым,
Кровоточащая ранка…
Но сегодня молодым
Назвала меня цыганка.

Всполошился: шкурки нет,
Нет лягушачьей, обугленной…
Но зато мне столько лет,
Сколько лет моей возлюбленной!


Репетиция

У Аннеты крошечная стопа…
Слишком уж изящная – у Катрин…
Мариус Иванович Петипа
С сонмом начинающих балерин.

Это репетиция – не экстаз:
Затянулась пауза, длинен слог.
Ощущает зрение, слышит глаз,
Как она взлетает под потолок.

А вот эта, кажется, неглупа, –
Ишь как плещет крыльями на лету…
Мариус Иванович Петипа
Посмотрел внимательно вон на ту:

Как ее не видел он до сих пор? –
Все ее обычное озорство…
Этот с поволокою синий взор! –
И она, поистине, божество.


* * *

Можешь влюбиться на полчаса,
Кем-то увлечься вновь.
Но лишь знамения и чудеса
Доказывают любовь.

Как в исступлении стучат сердца
Знает почти любой,
Ну а истину до конца
Знаем лишь мы с тобой.


* * *

Моя радость сегодня грустна,
Только-только смеялась и вот…
Я смотрю, миновала весна,
А другая теперь через год.

Моя радость сегодня грустна
И бледна, словно выпавший снег.
И улыбка ее холодна,
Притаилась у краешков век.


* * *

И в Храме, и в житейской битве,
При настроении любом
Любви, как пламенной молитве,
Внимаю духом и умом.

Она – во благо и спасенье,
И мы должны ее беречь.
О, эти чудо-воскресенья
В преддверье телефонных встреч!

Поговорили – и отлично.
Но что обиднее всего:
Как холодна и артистична
Хозяйка сердца моего.

Молчит спокойно и упрямо, –
И все усилия – к нулю…
Ведь никогда не скажет Дама,
Хоть в шутку: «Я тебя люблю».


* * *

Будь семь пядей во лбу, –
Убежал бы из плена.
А поскольку – не так,
То, как видишь, – терплю;
И потом, как тут быть…
Я люблю тебя Лена.
Не поверишь, но я тебя очень люблю.

Можно вызвать врача… намочить полотенце…
Кто-то скажет, косясь
                                    и крестясь: – Ну и ну…
А всего-то стучит сумасшедшее сердце:
– Отпустите!
Но так ему лучше, в плену.


* * *

Февральский воздух, как настойка,
Чудак, кто ею пренебрег.
И солнце, яркое настолько,
Что на морозе тает снег.

Февраль. И скатертью дорога.
Когда оркестр грянет туш,
Не торопись, постой немного
На рубеже последних стуж.


* * *

И в день любой, и в час любой
Незримо я всегда с тобой.

Ну а тебя со мною нет –
Подумать только, сколько лет…


Молитва

Легко – в Твоей, Владыка, власти
Исправить, что ни попроси:
Ты, Боже, спас меня от страсти,
Теперь от старости спаси!

back to top