Menu

uriy vlodov

Юрий Александрович Влодов (6 декабря 1932, Новосибирск, РСФСР — 29 сентября 2009, Москва) — русский поэт-скиталец, поэт московского андеграунда; основная тема творчества, по его собственному признанию, о Боге, о Дьяволе и о Христе.

Влодов почти не публиковался при жизни (его имя было в СССР под запретом), часто писал «под заказ» за так называемых «литературных клиентов», позволял публиковать свои стихи под именами других поэтов. Широкому российскому читателю Влодов известен как автор таких остро-политических эпиграмм как «Прошла зима, настало лето. Спасибо партии за это!». Знактоки Влодова также считают его настоящим автором поэмы «Бабий Яр», которую Евгений Евтушенко у Влодова «позаимствовал», когда тот находился в заключении.


Юрий Александрович Влодов родился 6 декабря 1932 года в Новосибирске в семье театральных работников. Отец Александр Захарович Левицкий — по профессии театральный режиссёр. Так как он являлся племянником известного одесского налётчика Мишки Япончика, отец сменил фамилию. Мать, Надежда Борисовна Надеждина, была актрисой.

Семья разъезжала по стране вместе с гастролирующими театрами, постоянного жилья у них не было. Когда началась война, отец ушёл на фронт. Детство и юность поэта прошли на Украине, затем он пережил войну, оккупацию и эвакуацию в Сибирь. Военное и послевоенное детство, желание выжить, привели мальчика в криминальную компанию.

Стихи Юрий начал писать рано, уже с 6 лет. В конце 50-х приехал в писательский поселок Переделкино и с первыми взрослыми стихами ходил к классикам советской литературы. Встречался с Б. Пастернаком, И. Сельвинским, К. Чуковским и многими другими. Стихи Влодова с предисловием Сельвинского вышли в журнале «Смена», за эту публикацию Юрий Влодов стал лауреатом журнала.

В дальнейшем, в советские годы, Влодова практически не публикуют, в основном он выступает со стихами перед различными аудиториями, как случайными, так и коллегами по цеху. Читал стихи антисоветского содержания, после чего привлек внимание КГБ СССР.

В молодости Юрий Александрович Влодов был связан с криминальным миром. В его творческой судьбе много тёмных пятен, с какого-то определённого времени Влодов не мог публиковать своих стихов, не выпустил ни одной книжки, имея при этом не только поэтический дар, но и любовь к сочинительству. Иногда Юрий Влодов писал стихи за других, по договору. По словам, знавших его, он обладал даром имитации; мог сочинять стихи как поэт-урбанист, а мог как поэт-деревенщик, типа: а-ля Рубцов, которые потом публиковались, согласно договору, под именем заказчика — вплоть до газеты «Правда». Влодов называл таких авторов «клиентами».

Лев Новоженов вспоминает, что «Юра приятельствовал с Сашей Ароновым. Именно приятельствовал, а не дружил, потому что с Ароновым дружить было невозможно, как впрочем и с Влодовым… Богохульник. Не стремился публиковаться. Было безразлично, напечатают-не напечатают. Не видел в этом трагедии. Писал, как бог. Думаю, можно поставить вровень с Бродским».

После перестройки стихи Влодова публикуют в журналах «Юность», «Клуб», «Сельская молодёжь», «Дети Ра», «День и ночь», «Арион», в газетах «Советская Россия», «Литературная газета», «Труд», «Гудок», «Московский комсомолец», «Трибуна», а также в литературных альманахах и сборниках «Истоки», «Приют неизвестных поэтов», «Эолова арфа» и др.

Первая книга Юрия Александровича Влодова «Крест» вышла в 1996 году в издательстве журнала «Юность», когда поэту исполнилось 64 года.

О нём снимают два кинофильма: «Я Вам пишу, Ваше величество» (телефильм, канал РТР, 1992 г) и, в черно-белом варианте, «А гений — сущий дьявол!» (кино-видеостудия «Человек и время», 1995 г., режиссёр Сергей Князев).

Также писали о нём Юрий Беликов, Лев Озеров, Кирилл Ковальджи, Евгений Степанов, Евгений Лесин, Олег Хлебников, Борис Кочерга, Равиль Бухараев и др.

В 2007 году поэт вступил в Московский союз литераторов, в конце 2008 — Союз писателей Москвы. В этом же году вышла в свет вторая книга поэта «Люди и боги».

Был женат на поэтессе Людмиле Осокиной. Умер Юрий Александрович Влодов 29 сентября 2009 года в возрасте 76 лет. Похоронен на Ракитском кладбище в Москве.

 

* * *

Я заглянул в зерцало Бытия…
Прозрачный звон слегка коснулся слуха…
Чу! – за спиной стояла побируха!
«Ты – Смерть моя?» – едва промолвил я.
«Я – Жизнь твоя…» – прошамкала старуха.


* * *

«Граф, извиняй! – слова твои пусты,
Сморгнул денщик, топя лепёху в сале,
Издревле – смерть и кривда мир спасали,
А жизнь и правда прятались в кусты...»
Всё возмутилось в Лёвушке Толстом...
«Прочь!..» ­– гаркнул граф и в двери ткнул перстом...
Потом всю ночь казнился над листом...

 

* * *

«Зарежусь!» – объявил Есенин девке.
«Да что ты? – против Бога и природы?!»
«Зарежусь, говорю! Молчи, дурёха!
Бог добрый, а природа в нас самих!»
Умолкли, выпили, накрылись простынёй…
В углу под краном капли отбивали
последний месяц…
«У, какая грудь!» – пропел поэт
и глухо всхлипнул: «Ма-ма!»
«С. А. Есенин, – подытожил врач. –
Гостиница, дежурную карету, двух санитаров».
Капли отбивали
последний месяц…
Колченогий дворник
сметал метлой прошедшее число…

 

* * *

«Как хороша над морем лунность!» -
Вздыхала юность.

«Я пью за дружество и смелость!» -
Басила зрелость.

«Умрёте все!» - глотая ярость,
Шипела старость.

 

* * *

Алкаш в этот вечер не принял ни грамма.
Развратник постился под сводами храма.
Безрукий до хруста постельницу стиснул.
Безногий притопнул и дико присвистнул.
Немтырь проорал мировую хулу.
Слепец в поднебесье заметил юлу,
Манящую смутным небесным приветом,
Воспетую неким бездомным поэтом…
А мудрый прохожий решил, что она,
Всего лишь – луна…

 

* * *

Бурый ворон! Пропащая птица!
Сердце сковано высью.
За веками размыта граница
Между смертью и мыслью…

Жизнь – долга. Да и степь – не короче.
Страшен крест милосердья!..
Смертной плёнкой подернуты очи…
Пропадёшь от бессмертья!

 

* * *

В зерцало степного колодца
Проникну, как в детские сны…
Я – пасынок русого солнца
И пасынок рыжей луны…

 Я – Боженька, гость, полукровка,
Не ведаю сам, кто таков…
Как некая Божья коровка
Всползаю по стеблю веков…

 

* * *

В русском сердце – терпенья на долгие годы,
И тепла, что идёт от родимой земли.
В русском сердце живут племена и народы,
В нём Европа и Азия место нашли.

В русском сердце – спокойный, размеренный климат,
Не уловишь подчас поворота к зиме…
А кого это щедрое сердце не примет,
Тот действительно лишний на русской земле.

 

* * *

Всё больше морщинок на старой Луне,
Эпохи спешат, семеня…
Подайте, подайте беспутному мне! –
Во имя святого меня!..

Гнилую картошку пекут на золе
Бродячие ангел и бес…
Подайте, подайте беспутной земле
Во имя святейших небес!..


* * *

И душу, и тело недугом свело,
Лицо уподобилось роже!
И стало в глазах от страданий светло,
И крикнул несчастный: «О Боже!..»

Но грохот сорвался в немереной мгле,
И эхо взревело сиреной!..
«Хо-хо!..» – пронеслось по родимой земле…
«Ха-ха!» – понеслось по Вселенной…


* * *

Когда всосала водяная яма
Весь белый свет, все тяготы его,
Последний ангел захлебнулся: «Ма-ма!..»
Последний демон задохнулся: «Ма-ма!..»
И – на земле не стало никого…

И только лучик нынешней звезды
Коснулся той – ниспосланной – воды…


* * *

Под чугунным небосводом,
Над крестьянским Чёрным бродом,
Где болотом пахнет муть,
Где ночами лезет жуть,
Над безвинной русской кровью,
Над захарканной любовью
Пушкин плачет у ольхи:
Жизни нет, а что – стихи?!..


* * *

Причастный тайнам, плакал ребёнок…

Александр Блок

 
Природы звериного слуха
Коснулся полночный покой,
Когда серебристое брюхо
Провисло над чёрной Окой.

Сопели зубатые в норах,
Храпели подпаски в кустах,
Солдаты, хранящие порох,
Клевали на энских постах.

И только презренная рыба,
Брыластый, напыщенный сом,
Как некая гибкая глыба,
Возникла в свеченье косом.

И молча вбирали друг друга,
К сторонним делам не спеша,
Душа серебристого круга
И спящей планеты душа.

А в куче пахучих пелёнок,
В лесной деревеньке Сычи,
Причастный всем тайнам ребёнок,
Заухал, зашёлся в ночи!...

 

* * *

Светлело, а гусиное перо
Резвилось, как младенец неразумный,
И глаз косил безбожно и хитро
На этот мир – застенчивый, но шумный.

Пищала птаха, тихо зрел ранет,
Сварливый клён под окнами возился…
«Ужо тебе!» – воскликнул вдруг поэт,
И кулаком чернильным погрозился.

«Ужо тебе!» – и весело со лба
Смахнул волос воинственную смуту…
Не знала Русь, что вся её судьба
Решалась в эту самую минуту.

 

* * *

Слепые силуэты Петрограда…
Густой туман, как дым пороховой…
А он поник белёсой головой
Над столиком трактира «Эльдорадо».

Совсем не «Эльдорадо»… Нет, не то…
Пульсирует заточенная жилка.
Роняет блики смрадная коптилка
На чёрное старинное пальто.

Шарманка задыхается за дверью,
Надсадно и застуженно сипит…
И деревяшка адская скрипит.
И чья-то рожа смотрит в окна зверем…

Его рука немыслимо бела…
Нет, он не спит, он только стиснул веки.
Как трудно быть мужчиной в этом веке,
Когда зовут в ночи колокола!

А над кабацкой стойкой Незнакомка
Кокоткой размалёванной грустит…
А он – руками белыми хрустит…
А он смеётся коротко и ломко…

Потом встаёт и падает стакан,
И он ногой ступает на осколки.
И сразу в грудь ударит ветер колкий,
И двинется над городом туман.

Он у мальчишки спросит папиросы,
А впереди – неясные, как сны,
Горят в тумане красные костры,
Шагают гулко красные матросы.

 

* * *

Слетают листья с Болдинского сада,
И свист синицы за душу берёт.
А в голубых глазах у Александра
Неяркое свечение берёз.

Суров арап великого Петра!
А внуку – только детские забавы…
Он засмеётся белыми зубами
Под лёгкий скрип гусиного пера.

«Ребятушки! Один у вас отец!»
И на крыльце Пугач в татарской бурке…
А на балах, в гранитном Петербурге
Позванивает шпорами Дантес…

На сотни вёрст густой и гулкий лес…
Тебя, Россия, твой изгнанник пишет…
Вот он умолк… А, может быть, он слышит
Прощальный крик гусей из-под небес?!..

Она всё ближе – тёплая зима,
Где выстрелы, как детские хлопушки,
Где в синий снег падёт руками Пушкин,
И из-под рук вдруг вырвется земля…

И Натали доложат: «Он убит».
Ей кто-то скажет: «Вы теперь свободны».
И с белых плеч сорвётся мех соболий,
И медальон на шее задрожит.

Пробьётся луч весенний, золотой.
И будут бить на празднике из пушки.
И только под Михайловским, в церквушке,
Звонарь встревожит колокол литой…

Ну а пока – туманная пора.
Всё в липкой паутине бабье лето.
И небо – в голубых глазах поэта!
И нервный скрип гусиного пера…

 

* * *

Я думаю, Исус писал стихи –
Плёл сети из волшебной чепухи…
А жизнь Христа – была душа поэта…
Иначе – как?! – откуда бы всё это?!..

В кругу слепых болезненных племён
Он, как слепец, питал себя обманом…
И не был ли Иуда графоманом,
Не узнанным Сальери тех времён?!

 

back to top