Menu

averchenko truha


Аркадий Тимофеевич Аверченко (1881 - 1925). Русский писатель-юморист, драматург, театральный критик.


Родился 15 марта (27 н.с.) в Севастополе в семье купца. Получил домашнее воспитание, так как из-за плохого зрения и слабого здоровья не мог учиться в гимназии. Очень много и без разбора читал.
В пятнадцать лет поступил на работу младшим писцом в транспортную контору. Через год уехал из Севастополя и стал работать конторщиком на Брянском угольном руднике, где прослужил три года. В 1900 переехал в Харьков.
В 1903 в харьковской газете "Южный край" был опубликован первый рассказ Аверченко "Как мне пришлось застраховать жизнь", в котором уже чувствуется его литературный стиль. В 1906 становится редактором сатирического журнала "Штык", почти полностью представленный его материалами. После закрытия этого журнала возглавляет следующий - "Меч", - тоже вскоре закрытый.
В 1907 переезжает в Петербург и сотрудничает в сатирическом журнале "Стрекоза", позднее преобразованном в "Сатирикон". Затем становится постоянным редактором этого популярного издания.
В 1910 выходят три книги Аверченко, сделавшие его известным всей читающей России: "Веселые устрицы", "Рассказы (юмористические)", книга 1, "Зайчики на стене", книга II. "...их автору суждено стать русским Твеном...", - проницательно заметил В. Полонский.
Вышедшие в 1912 книги "Круги по воде" и "Рассказы для выздоравливающих" утвердили за автором звание "короля смеха".
Февральскую революцию Аверченко встретил восторженно, но Октябрьскую - не принял. Осенью 1918 уезжает на юг, сотрудничает в газетах "Приазовский край" и "Юг", выступает с чтением своих рассказов, заведует литературной частью в "Доме Артиста". В это же время пишет пьесы "Лекарство от глупости" и "Игра со смертью", а в апреле 1920 организует свой театр "Гнездо перелетных птиц". Через полгода эмигрирует через Константинополь за рубеж; с июня 1922 живет в Праге, ненадолго выезжая в Германию, Польшу, Румынию, Прибалтику. Публикуется его книга "Дюжина ножей в спину революции", сборник рассказов: "Дети", "Смешное в страшном", юмористический роман "Шутка мецената" и др.
В 1924 переносит операцию по удалению глаза, после которой долго не может оправиться; вскоре резко прогрессирует болезнь сердца.
Скончался в Пражской городской больнице 22 января (3 марта н.с.) 1925.

 

    ТРУХА
       
       Это было самое веселое, оживленное место предпраздничного рынка... Лавчонка, маленькая, полутемная была битком набита покупателями, а на улице у входных дверей стоял бойкий, крикливый мальчишка и зазывал еще новую публику:
       — Пожалуйте! — кричал он, раскрывая рот так, что углы губ касались концов его громадных ушей. — Эй! К нам пожалуйте! Очень даже прекрасные привидения, покойники, девочки на всякий рост, бесприютные собачки-с! Громадный выбор занесенных снегом странников, волки-с. Только у нас настоящие волки! Эй!
       А в лавчонке крику было еще больше.
       Приказчик, держа в правой руке за шиворот что-то длинное, одетое в белый саван, с деланным изумлением кричал:
       — Это-с, по-вашему, не привидение?! А что же это тогда, по-вашему, такое, если не привидение? Который год торгуем — никогда не было, чтоб сумлевались! Вы, вероятно, ваша милость, не видели никогда настоящего привидения, потому такое и говорите!
       — Да оно... не страшное! — робко возражал покупатель и косился на фигуру, беспомощно болтавшуюся в мужественной руке приказчика.
       — Это не страшное? — изумлялся приказчик. — Да какие ж тогда страшные бывают?! Обратите внимание на их личико: мертвецкая бледность и глаза, как свечки. Вот эту кнопку только нажать... А голос! Извольте прислушаться!
       Приказчик нажал рукой спину привидения. Оно заскрипело и, захлопав ртом, проревело:
       — Ищи документы, раскрывающие тайну твоего рождения — на чердаке, в двойной крышке старого сундука!
       Рот захлопнулся, глаза потухли и фигура безжизненно повисла в приказчичьих руках. Покупатель призадумался.
       — Ничего... Слова хорошие. Из них можно что-нибудь сделать... Гм... Тайна рождения... Заверните!
       — Браку не надо ли? — спросил приказчик, заворачивая покупку.
       — А что у вас за брак?
       — Чиновник один. Раскаивался в ночь под Рождество, что выгнал больную жену с ребенком. А они как раз и пришли в эту ночь, под видом нищих.
       — Ну?
       — Ну, вот. А мальчишка наш лавочный, что орет сейчас у дверей, чтоб ему пусто было — вынул чиновника из коробки, да и отвертел ему голову. Согласитесь — не может же жена возвращаться к безголовому чиновнику. Целый набор испортил, негодяй. Возьмите! Дешево бы отдал...
       — Да куда ж он мне?..
       — Ну, можно что-нибудь такое... Жена могла бы держать корчму, пользующуюся дурной репутацией, а муж тоскует по ней и приезжает в рождественскую ночь, желая сделать сюрприз. Его не узнают и убивают. И только после, по отрезанной голове, с которой ей дали поиграть, дочка узнает черты своего любимого папы. Прекрасный сюжет!
       — Пожалуй! — сказал покупатель, раздумывая. — Я в провинцию пошлю, куда-нибудь. Там это любят. Только вы и голову не забудьте положить.
       — Помилуйте-с — все здесь, в коробке. Прикажете сверху вьюги положить? Копеек на тридцать.
       — Разве у вас теперь вьюга отдельно продается? — удивился покупатель.
       — Да-с. Лучше комбинируется. Можно чиновника — и вьюгу, заблудившегося мальчика и — вьюгу. Почти что она везде идет.
       — Тогда посыпьте чиновнику на двугривенный. Да мне отдельно дайте немножко. Можно просто стихотворение в прозе о вьюге сделать. Благодарю вас.
      

    * * *
       
       В лавку вошла дама в очках.
       — Здравствуйте! Позвольте мне одного замерзающего мальчика. Поменьше только и похуже одетого.
       — Не держим-с, — вздохнул приказчик. — Погоды нынче, как назло, теплые, а товар скоропортящийся.
       Дама растерянно посмотрела на приказчика.
       — Тогда, может быть, найдется девочка на улице, прильнувшая к оконному стеклу, за которым елка?
       — Продали-с. Была одна прильнувшая девочка, и ту для детского журнала взяли. Много не держим — потому из моды выходит. Из новенького чего не пожелаете ли: палач, вешающий родного племянника, экспроприаторы, нападающие в рождественскую ночь на усадьбу, раскаявшийся губернатор. Много теперь идет.
       — Что-нибудь с волками нет ли? — спросила дама.
       — Пожалуйте-с: охотник в лесу и волки, испугавшиеся праздничного колокола; прохожий и волки; заброшенная усадьба и волки; тройка лошадей и волки. Прикажете завернуть?
       — Дайте с заброшенной усадьбой. А старые преданные слуги у вас не продаются отдельно? Я бы взяла одного.
       — Сделайте одолжение. Только я бы, мадам, посоветовал вам лучше слугу с тройкой взять. А волков отберете отдельно. Усадьба тоже у меня случайная осталась, — от экспроприаторов. Один покупатель экспроприаторов забрал, а усадьбу, на которую нападают, оставил. Совсем бы задаром.
      

    * * *
       
       Высокий, представительный беллетрист, обладатель известного имени и целой тучи забранных всюду авансов, стоял у прилавка и безнадежно оглядывал наваленных в беспорядке привидений, волков и экспроприаторов, которых сразу можно было узнать по зверским, размалеванным красным лицам и громадным пистолетам, заткнутым за пояс.
       — Все у вас, почтеннейший, — грустно говорил беллетрист, — одно и то же... Те же волки, раскаявшиеся старики, обсыпанные вьюгой, и разные бездомные женщины.
       Приказчик развел руками и сказал извиняющимся тоном:
       — Трудновато для вас подобрать. Так, мелюзга какая — все берет. С руками рвут. Из провинции какой приедет, так он и привидение возьмет и прохожего старика. Усадьбу с экспроприаторами увидит, и ту возьмет. Волков ему предложишь — и волками не побрезгует. И волков-то дашь ему старых, облезлых, с одышкой. А уж до вьюги как доберется, — дорвется до дешевки, — так всю покупку запорошит, то и не разберешь — где усадьба, где волк! Простой народ. Вам, конечно, этого не предложишь.
       — Из новенького нет ли чего?
       — Особенно — нет. Рождество под тропиками, унесенные льдиной в святую ночь, палач, вешающий племянника. Предложить вам разве рождество на дирижабле?
       — Фу, какая пошлятина! — поморщился беллетрист.
       — Нельзя ли что-нибудь из очень старого? Такого старого — что уже основательно надоело и забыто. Можно стилизацию сделать.
       — Спущусь в погреб, пороюсь, — вздохнул усталый приказчик. — Там такое есть, что сорок лет не ворошили.
       Через десять минут приказчик вылез с запыленной, облезлой коробкой и бросил ее на прилавок.
       — Не подойдет ли? Самая старинная вещь. Антик-с.
       — Что это такое? — брезгливо поморщился беллетрист, оглядывая коробку.
       — Девица в заброшенной бане, гадающая на суженого, который в безвестной отлучке. Вот-с — свечи, два зеркала, девица... Это гроб, который отражается. Делается это просто, вот так: сюда — зеркала, тут свечи... девицу садим на эту скамеечку. Теперь стоит только выдвинуть из зеркала этот гроб — трах! Девица падает. Ее находят в обмороке утром, на следующий день. Потом горячка, почтальон, письмо, извещающее о смерти жениха. Старина-матушка! Возьмите!
       В глазах писателя читалось колебание...
       В лавку вошел высокий, худой гимназист с красными, как гусиные лапы, руками и густо рассыпанными по лицу веснушками. Глаза его смущенно бегали по непривычной обстановке, а сам он робко жался к дверям и говорил страшным сиплым, искусственным басом.
       — Нет ли у вас чего для рождественского рассказа? Чтоб недорогое.
       — Митька! — крикнул приказчик мальчику. — Покажи им бездомную собачку.
       — Нет ли... странника замерзающего? — робко спросил гимназист, умоляюще смотря на приказчика.
       — Нет, — сухо отвечал приказчик. — Берите или бездомную собачку, которая ходит под Рождество по улицам, или — елочку, которую срубили для детей и которая тоскует по родному лесу.
       Митька повел гимназиста в угол и стал открывать перед его носом маленькие коробочки.
       — Вот бездомная собачка. Видите — подавишь ее — она визжит! А это тоскующая елочка.
       — А прильнувшей девочки нет? — шепотом спросил гимназист.
       — Вышли. Да берите собачку — чего там! Можно агромадный рассказище написать. Вьюги дам на три копейки.
       Мальчишка завернул гимназисту бездомную собачку, отщипнул от куска клочок вьюги, грязный, уже начавший подтаивать, и сказал:
       — Этой штукой перед употреблением посыплете собачку. Сохранять в холодном месте. До свиданья-с.
       Беллетрист, следивший с улыбкой за этой сценой, вдруг засмеялся и сказал приказчиху:
       — Знаете? Я куплю у вас эту собачку и этот кусочек вьюги, но только — вместе с гимназистом.
       — Для чего вам? — изумился приказчик.
       — Да я из этого прекрасную вещь сделаю: "Первый рождественский рассказ". Гимназист, сочиняющий свою первую вещь, — это прелестно!
       — Да как же я собачку... с гимназистом продам? — спросил приказчик.
       — Да что ж такое! Заверните их вместе и вынесете на извозчика. Подумаешь — церемониться с гимназистом!.. Никто и не узнает.
       — Слушаю-с!..
      

    * * *
       
       В лавку ввалилась хохочущая компания.
       Один из компании наступил беллетристу на ногу, поставил лежащее на прилавке привидение вверх ногами, к великому веселью товарищей, и крикнул:
       — Эй! старичок! Покажи нам свою дребедень!
       — Это не дребедень, — обиженно возразил приказчик, — а прекрасные сюжеты для рождественских рассказов. Прошу не держать привидения вниз головой.
       — Кто это такие? — спросил беллетрист шепотом.
       — Юмористы. Пустейшая и беспардоннейшая публика. Придут, перевернут все, осмеют и почти ничего не купят. Прежде юморист хороший был... Солидный. Придет — дай ты ему пьяного визитера, перепутавшего знакомые дома, или чиновника, который не получает ожидаемого ордена, или загулявшего купца. Основательный был юморист. А теперь рассобачились. Эй, господин, господин! Нельзя так делать... Что же вы в одну коробку суете и пожар усадьбы, и замерзшего странника, и детскую елку...
       Компания забавлялась тем, что посадила призрака верхом на замерзающего странника и заставила их плясать перед елкой, взявшись за руки со страшными экспроприаторами и худыми рождественскими волками.
       Потом свалили все это в кучу и, найдя коробку вьюги, стали с хохотом бросать ее горстями друг другу в лицо.
       Я вошел в лавку, обвел всех присутствующих взглядом и сказал приказчику:
       — Пришел к вам за сюжетом...
       — Сделайте милость! — вежливо изогнулся он. — Что прикажете: палача, вешающего племянника, вьюгу с волками, пожар усадьбы, призрака...
       — Старый дуралей! — обиженно закричал я. — Неужели ты не понимаешь, что мне этого мало?! Я беру все сразу: усадьбу, экспроприаторов, вьюгу, беллетриста, племянника, палача, гимназиста, твоих мальчишек, самого тебя, всю твою бестолковую рухлядь, и я прошу завернуть мне это в бумагу, чтобы я мог унести домой — с одним-единственным желанием и целью — сжечь весь этот вздор, эту глупую труху раз и навсегда!.. К черту рождественские рассказы!!.

 

back to top