Menu

Игорь ЕРЕМЕИЧЕВ

Erema

Игорь ЕРЕМЕИЧЕВ

ПРОЗА

РАСТЛЕНИУМ (когда не начался)

Сегодняшние звезды не оставил в себе ничего сегодняшнего. Схематический бетонный столб расплющил свет своего фонаря по равнодушной зелени обелоноженных скучных лип, а евроидная урна для мусора у всего этого подножия уснула в мечтах об утренних инвалидах, которые вожделенными руками...

будут обшаривать ее замерзшее лоно в поисках неразбитой пивной бутылки. На метр ниже от галогеновой лампы стыли провисшие провода с никому не нужным напряжением, ще ближе к земле заскучал казенный «кирпич», незаслуженно распятый на самом бойком автомобильном расстреле, в подтверждение чего очередной распростертый по мокрому асфальту «Бьюик» 70-го года выпуска, разнузданный, как престарелый пошляк, просквозил по Сергиевской в сторону Смотровой площадки. Прослышались на минуту голоса детей и пьяных женщин, спешащих на маршрутные «Газельки» до Константиново. Тень от балконной решетки сломалась в отражении моего окурка на поверхности лужи, затаившейся после дневного ливня как бы вне рифленой краски стального пола, и я вспомнил вчерашний дождь медного золота, упавший на черные плечи прежде, чем его разворошили ладонями, провожая на лестнице со словами «Любимая».

Но РАСТЛЕНИУМ начался задолго до этой ночи.

Апрельской жаровней преждевременно опустошившее себя лето не предвещало уже никаких перемен.

Течкин вышел из дома в раздумьях о голубе, клевавшем все утро какую-то хлебную крошку, постоянно отскакивающую от ударов его клюва то в одну, то в другую сторону, в конце концов так и оставшуюся белеть несожранной на полированом базальте свежеукатанного асфальта.    "

В простом совпадении (а Течкину как раз приснился сон, в котором голуби - самец и самочка носили ему на подоконник то почему-то своих птенцов, то мертвых кошек, то мятые, дурно пахнущие стодолларовые купюры) ему виделся зловещий прогноз, одновременно предвещающий нелепый и даже более чем нелепый финал сегодняшней драки.    

Обычно Течкин подходил семенящей походкой младшего научного сотрудника к галдящей на Русмате компании зомбированных еще в 70-х первооткрывателей «Елки» (клей БФ, абсорбированный от полимолекулярных соединений при помощи длительной мануальной тряски в закрытом сосуде до получения спирто-бензи-новой смеси со смещенным центром тяжести в сторону С2-Н5-OH) и просил сигарету.

Колкость и снисходительность саркастических улыбок придавали Течкину бодрости и безвозмездности перед судом Всевышнего.

Он стрелял только после того, как первая бутылка начинала опускаться на его голову. Собственно, только в этом моменте и заключался азарт - кто первый!

Остальных он расстреливал с равнодушием охотника на медведей, первым жаканом уложившего «шатуна» и пуляющего из разочарования по утиному стаду рядом с булькающим болотом.

3

Револьвер с пустыми гильзами в барабане он всегда аккуратно вкладывал в руку самого противного «бригадира» и уходил гулять по городу в одиночестве полного душевного неравновесия. Второй револьвер крупного калибра с разрывными пулями всегда был у С собой в пластиковом зеленом пакете на случай, если встретится ссущий мужик. Эту падаль он не считал даже за людей и убивал с той самой омерзительностью, с какой давят кончиком домашнего тапка тараканов на кафеле собственной кухни. Сегодняшнюю примету он воспринял со всей серьезностью стареющего ниндзя.

Уже в подъезде револьверы он выбросил в мусоропровод, а кастет из легированной стали с ртутным наполнителем зажал в левой руке и натянул на кулак заранее купленный в универсаме презерватив, так что патрульная «ментовка», высветив его своими противотуманными фарами на пустой Воробьевке, отцепилась почти сразу после того, как он показал культяпку «с детства изуродованной кисти». «Синяков», качающихся друг от друга и снова сбивающихся лбами, Течкин решил не «залечивать». Он остановился на
белой полосе и с тревожностью кошки, влюбленной в попугая стал дожидаться реальной «дичи».

4

Два «Жигуленка», один брезгливо, а другой опасливо, на осторожной скорости обогнули Течкина, скрывая свои Е... за триплексом засаленных стекол. Внушительной черной кожи мотоциклист свернул на Клементьевскую, обдав разрушительным ревом двухцилиндрового неотрегулированного движка и неистовым визгом двухцилиндровой неурегулированной «телки». Шепот «PAJERO» Течкин услышал еще до этого, но оборачиваться не спешил. Победитовые шипы кастета он вонзил в австралийскую покрышку на развороте совершенно незаметным молниеносным движением так, что стальной корд импортной резины, лопнув по всей окружности, словно дешевый презерватив, даже не дал расслышать себя черножопому мордовороту, правой рукой мастурбирующему руль сливового джипа (левую он обычна под юбкой очередной «сыроежки», найденной в течении десяти минут походя, как это делают опытные грибники во время остановки «по маленькому»). Сам жлоб, выходящий из нелепо покосившейся, эмалированной перламутровой синькой «телеги» разумеется никакой угрозы не представлял. Его газовый «УЗИ» настолько глубоко засосала жирная левая подмышка, что пока правая рука пытала вычерпывание оттуда этой дешевой пародии на огнестрельность, кастет Течкина, нерасторопно покачиваясь в размер с полузадумчивой походкой, уже трижды проломил заплывший салом висок новой русской свиньи. И только теперь заметил в машине женщину. Ну да, конечно же, правый руль. Оставить свидетеля нельзя. Убить молчащую женщину - все равно, что убить котенка, пьющего молоко. Вот когда аукнулся голубь.
- Ну пошли. Водка и пельмени у меня есть. Утром что-нибудь придумаем.    
- Это и есть РАСТЛЕНИУМ?

Течкин не смог сдержать спазматического вздрога. Стянул с левой руки разорванный презерватив, распрямил пальцы и потряс ими слегка, пока кастет разлюбленной игрушкой не соскользнул в траву. Не произнося ни слова, собрал в ладони не успевшую загореть шейную кожу Львовой.
- РАСТЛЕНИУМ начался задолго до этой ночи.

5

Течкин абсолютно разборчиво знал, что каждая ночь недели предназначена для определенного смыслового перехода. Две - для мыслей о НЕЙ. Две - для мыслей о работе. Одна - для мыслей о вечном. Одна - для снов. Одна - для любви.

Восьмая, непредсказуемая, была предназначена для полетов, но закономерность и схематику появления этой ночи постичь он был не в силах. Все, что понял в этой календарной закономерности Течкин - так это то, что если появляется женщина, значит тигры на Дальнем Востоке собрались все вместе (осталось их где-то человек триста) и разом ударили самыми длинными в мире хвостами по корню Жень-шеня, или по камню Астарты, или по водной целесте Амура. Одной из величайшей тайн Развитого социализма для Течкина всегда оставалось словосочетание Комсомольск-на-Амуре. Он никак не мог постичь прозорливую мистику большевистских боевиков, положивших Коммунистический Союз Молодежи на Бога любви и объявивших войну дворцам в обмен на мир хижинам. Когда-то (тысячу лет назад или более) Течкин и сам любил просо и малыгу, а также другие растительные пищепродукты. Однажды он откусил от большого яблока сочный фрагмент Фруктозы. В другой раз во все удовольствие глотал оранжевый сок, истекающий по розовым лепесткам откуда-то свыше, потом полюбил виноград, но это, очевидно, из-за пристрастия к винам и городам. Самые сложные отношения у Течкина всегда были с любовью. Дело в том, что Течкин никак не мог понять, каким образом к ней относиться. Как к яблоку (которое откусил) или как к жареному цыпленку (которых обожал), как к бесполезному психологическому тесту (которых не понимал) или как к пластической операции на сердце (которые игнорировал), как к временному явлению в аббревиатуре жизнестойкости (с которым работал) или как к апроксиме позвоночного столба космических поллюций. В конце концов он начал относиться к ней просто, как к любви.

И в эту ночь начался РАСТЛЕНИУМ!

6

РАСТЛЕНИУМ (когда начался)

Каждый уважающий себя Растлениум начинается собственно с постели.
- Ложись, я лягу в прихожей.
- Спасибо, я на полу в одежде.
- Я тебе уже постелил.
- Тогда сначала легкий ужин, теплый душ и кусочек безопасного секса.
- Секс не бывает безопасным.    
- У меня в сумочке контрацептивы.
- Контрацептивы спасают от детей. От любви ничего не спасает. К ней надо относиться, как к любви.
- Мы говорили только о сексе.
- К сексу не надо относиться никак. Или чуть доверительней, чем к контрацепции.

7

-Хочешь во мне искупаться?        
- Только теоретически.
- Еретически хочешь или еретически искупаться? - намеренно исказив.
- Как тебя зовут?

Течкин невольно улыбнулся. Улыбаться он любил - это напоминало ему детство. Почему-то детство ему виделось в образе улыба-Улыбающихся людей. Мама всегда улыбалась. Отец улыбался. Прохожие на улице улыбались. Все это давно для него улыбнулось. Теперь Течкину привыклось перманентно-непроницаемое расположение лицевой мускулатуры, защищающее от любого вторжения внешнего мира в его внутреннюю долину гейзеров (так он мысленно называл свой замкнутый космос, секрет равновесия которого был донельзя примитивен - гейзеры спали. слегка побулькивая, словно эмбрион в матке, до тех пор, пока внешнее неведомое им потрясение не вызывало их на извержение той или иной степени разрушительности).

Вторжением могло стать любое агрессивное посягательство на
брошенный мимо урны окурок, случайный поцелуй давно забытой любовницы, неожиданное предательство сызмальства вернеющего друга.    

На первом месте стояла, естественно, внезапная половая зависимость, в простонародье до сих пор называемая любовью. Вот тогда-то Течкин и просыпался посреди ночи. Задумчиво принимал душ. Тщательно брился. Весомо одевался. Скрупулезно следил за процессом варения яйца «в мешочек» и усиленно выбирал орудие, предопределяя того, кто станет сегодня «дождем Растлениума», призванным потушить разбушевавшуюся стихию невидимых гейзеров.

8

Она протянула ему сначала узкую ладошку и СРАЖУЗЕ следом родинку на запястье.
- Львова.
- Течкин.

Смеялась она не то чтобы странно, но как-то не так, как обычно смеются женщины. Она не прикрывала лицо ладонями и не наклонялась к коленям, а открыто и размашисто откинувшись на спинку дивана, долго обеззвучивала зажмуренным ртом и стиснутыми глазами внутреннюю истерику, после чего в изнеможении завалилась на бок и стала тихо задыхаться в подушку, необратимо перевертываясь кверху тощим животом с бессильным и серьезным глядом в потолочную проповедь. Теперь Течкин знал, как у Львовой протекает оргазм. Женщина бывает искренна в двух ситуациях: во время смеха и во время оргазма. Ну и ведет себя в обоих случаях одинаково-бессовестно и прекрасно.

- Как Вы сказали? Мне послышалось Стечкин. Это Игорь? Конструктор?
- Игорь мне нравился как профессионал. Но он все свои изобретательские находки как бы примеривал на людей. Он создавал оружие не как художник картину, а как репейник колючки: дескать вот высохну - и устрою вам.

Стечкин воспринимал вылетающую из ствола пулю как инструмент смерти. В его холодном расчете не таилось ни грамма веры в относительность убийства. И все его оружие похоже на его же холодные расчеты. Это мощные безотказные автоматы, предназначенные для беспощадного и безразборного уничтожения живой плоти. И отнюдь не для защиты от грязи и подонства.

- Тебе нужно срочно искупаться.
- Я очень боюсь утонуть.
- Во мне?
- Внутри тебя.
- Ты считаешь, что я - бездонна?
- Ты женщина - значит    бесконечна.    В тебе заключен смысл. Пока ты живешь, ты создаешь новую жизнь - в этом заключена бесконечность. Ты несешь в себе  святую корпускулу любви - самое драгоценное и непознанное сокровище вселенной. Именно поэтому нельзя убить или убивать женщин.

9

Насильников Течкин вообще не причислял к высокоорганизованным биологическим организмам. Он не без основания считал их одноклеточными гадами, и, не считаясь с финансовыми затратами, «выкупал» каждого «117-го статика», едва появившегося в кулуарах самого витиеватого здания по проспекту Красной Армии с неказистым и заранее незарекаемым названием «СИЗО». Во младенчестве Течкин верил, что это какой-то самый секретный музей истории неопознанных летающих объектов. Но со временем выяснилась и природа, и сущность обитателей вычурного заведения. Выкупленных «членистоногих» Течкин привозил в недостроенный еще с 80-х бокс крематория, давал выпить стакан спирта из заранее приготовленного штофчика, остатки которого аккуратно разливал по шивороту червеобразного уебища и подносил к его морде ствол сувенирного пистолета-зажигалки, который держал в заднем кармане рабочей жилетки специально для ментов и проституток. Течкин давно решил для себя и для мира, что отбросы необходимо сжигать, а не закапывать, иначе они могут заразить подземные воды, и тогда нечего будет пить. Пока зловонная тварь, корчась и харкая, превращалась в обугленный комель, Течкин читал про себя вторую главу своего любимого «Евгения Онегина».

Покамест упивайтесь ею,
Сей легкой жизнею, друзья,
Её ничтожность разумею    
И мало к ней привязан я.


Но самую чудовищную трагедию для себя и для мира Течкин видел в уходе женщины. «Пока» - говорила она. Но что «пока» и зачем «пока» оставалось для него необоримым таинством. Слово «пока», произнесенное по телефону или прямо в глаза родным и любимым существом в конце концов превратилось для Течкина в зловещий лингвистический ярлык, назначающий большую беду и всепоглощающую одинокость.

Одним словом - РАСТЛЕНИУМ.    

10

Иногда от женщины оставались еще  сапоги или фантики, и они своей безмолвной символикой оставления договаривались с «долиной гейзеров».

Но со временем женщины позабирали все свои щипцы, туфли и косметички, оставив только номера своих телефонов, насмерть вбитые в центр черепной коробки с ремаркой «звонить по этому номеру не стоит».

Если бы женщины были вроде пуль, улетающих вдаль для встречи с мишенью, то оставляли бы от себя хотя бы запах - хотя бы запах пороха в пославшей их гильзе.    

Ах, грустный Колька Макаров, до чего же ты был беспечен в своем творчестве.
Разве можно выбрасывать гильзы. Они же единственнные хранят  в себе тот самый задор, благодаря которому безжизненный кусок освинцованной меди почти со скоростью звука приобретает для себя кратковременный смысл.    

- Ты еще не собрался тонуть?
- А ты готова найти мне море?
- У меня есть берега.
- Берега для тех, кто хочет выплыть.
- А подоконники?
- Подоконники для тех, кто ждет, чтобы к нему прилетели.
- А если не прилетают?
- Тогда для того, чтобы с них улететь.

Нет, милая, подоконники существуют для того, чтобы упираться при стрельбе.        
Выстрел не терпит небрежности.    

Нужно сначала узнать, кому ты его посвящаешь.        
Выстрел - это произведение.

Те, кто думает, что выстрел - это банальный нажим на спусковой крючок - даже не извращенцы, это убогие нищие дилетанты, лишенные на свете всего, в том числе и понимания своей безысходной неполноценности.

11

Ах, подоконники. Сколько шедевров создано с вашим участием. | Взять хотя бы того же Кеннеди. Некоторые, правда, пользуются штативами и лазерными прицелами, не рассчитывая на собственную руку и глаз. Вот из-за таких недоносков люди и боятся быть убитыми. Кому же хочется умереть от руки «ремесленника». Неожиданным и несложным «прописком» в комнату проникли часы.
- Надо перевести на час назад. Зимнее время.

Течкин вдруг подумал о странности этого человеческого изобретения. HOMO SAPIENS, покорив три измерения, решил все-таки и здесь применить свой каменный топор. Дескать, что мне время - хочу летнее, хочу зимнее.

Дитё да и только.
Слава Богу, детям позволяется играть.
Играть со временем можно (Течкин вспомнил Шварца).
Шутить со временем нельзя (Течкин вспомнил Уэлса).
Львова уснула сама, просто и без напоминаний.
Еще успела раздеться. На ней не оказалось ни лифа, ни трусиков. Сняла платье и уткнулась в приготовленный для нее простынноподушечный рай.

Глядя на ее высоко-выпуклые ягодки, Течкин решил первым делом поставить ТАБУ на собственное желание провести указательным пальцем правой руки по ложбинке ее позвоночника, а вторым делом придумать, из какого оружия примирить ее с миром до того, как она проснется. Непревзойденный за более чем сто лет бельгиец Nagant явно будет оскорблен, использовать само совершенство с прицельной дальностью в 100 метров, убедившись в четырех квадратных метрах «Хрущевки» - просто кощунство.

Пауля и Вильгельма - двух неразлей-вода братьев Маузеров, на его глазах создавших первый в истории человечества револьвер (счастливый был год 1866), Течкин решил не вмешивать в дело потому, что не уважал немцев со времен Второй Мировой Войны, когда они сочли свои черепа лучшими на планете, и при этом насиловали Русских женщин стадом, как делают только скоты. Люгер отпал из-за того, что придумал оружие по особому заказу Вермахта для высших чинов SS. Немец - что еврей. Его нужно использовать либо в опере, либо в Госдуме. Телевидение уже вне конкурса.

12

Со стариком Самюэлом Течкин разорвал отношения еще с тех пор, как из Кольта перебили половину Индейцев и всех американских бизонов.

Оставался последний вариант. Течкин относился с большим неравнодушием к этому крейсеру револьверного братства. Smith and Vesson 11.56 мм, пуля, способная завалить слона. Он бережно достал с антресолей это чудовище.

Даже для его тренированной руки монстр был слегка тяжеловат и кончик ствола подрагивал, когда Игорь начал медленно, еще не думая о цели (но как всегда думая сначала о холодной костяной рукоятке, ибо ее нужно полюбить в первую очередь, если ты хочешь слиться с оружием), поднимать девятизарядный инкрустированный японским жемчугом револьвер.

Львова перевернулась на левый бок и на какой-то момент, не просыпаясь, открыла глаза, обнажив удивительные роговицы фантастического цвета.

Секунда - не более. Полупрозрачные, как сумерки, веки снова скрыли нерассказанные глаза, но женщина осталась лежать лицом к сидящему почему-то на коленях Течкину.

- Я должен ее убить, иначе РАСТЛЕНИУМ станет необратимым. В долине гейзеров возник катастрофический выброс.
На окраине энцефалической сферы проснулся вопрос.
- А где ты должен убить ее? В своей постели или в своем сердце? Так продолжался РАСТЛЕНИУМ.

13

РАСТЛЕНИУМ (когда не кончился)

Львова проснулась, неожиданно всхлипнув и произнеся на полу-хрипе:

- Я послезавтра выхожу замуж.
- Неверное решение, - роботизированно подумал Течкин.
- Верное,- феминистически подумала Львова.
- Наверное,- опустошенно подумал Течкин.
- Скверное, - футуристически подумала Львова.
- Куда стрелять? - логически подумал Течкин. - В постели ее не убьешь. Себе в сердце стрелять бесполезно - пуля разрежет мускул - остановится кровообращение - без кислорода погибнет мозг - она все равно останется в душе. Уходить с нею Туда нельзя - она будет жрать меня вечно. Неплохой Растлениум.

Впервые Течкин столкнулся с тем, что нельзя убить.

- Надо ногти постричь,- подумал мозг Течкина.
- Убей, тогда и стричь ничего не надо, - подумала формула Течкина.
- Не убий, - подумала любовь Течкина.

Неплохой Растлениум.

Долина гейзеров вонзила свои кипящие фонтаны в самый потолок белого поднебесья и осыпалась вниз капельками спелых виноградных ягод с неясным звуком «О-оо-оо-о-ооо-она». Глаза превратились в примитивный проектор несущественного - очень далеко, тысячи километров, страшный холодный город, чужая площадь, только внутри сохраняется жизнь, все в организме обучено ей: и глупая дерзкая мысль - она здесь совсем рядом на краю этой клумбовой Атлантиды, и компас, который всегда поворачивает гений твоего восприятия в сторону полюса твоей жизни.

Течкин повернул голову. Течкин сузил зрачки. Течкин увидел ЕЕ. Она была рядом. Это был полный РАСТЛЕНИУМ.

14

Львова очутилась рядом ГОРАЗНО более неожиданно и горазно неожиданно больнее.

- Иди, ляжь со мной.
- Я должен тебя убить.
- Скажи что-нибудь.
- Работа - наше единственное оружие в борьбе с жизнью.
- Вот твоя голова, вот мой живот, вот то положение мира, которое необходимо обоим.

Львова сильно и ласково сжала ладонями голову Течкина и воткнула его лицо в свой прохладный живот, специально удерживая несколько минут, чтобы он задышался потом ее пупка до самого последнего легкого.

- Сначала я тебя убью, - шепот в потолок - потом ты убьешь меня, - шепот в стену - но ты будешь уже мертвым, - шепот в дверной проем, - ты без меня - никто. Я - твоя женщина. Я - твое яблоко. Я - твое кино. И я - твоя пуля.

Течкин дышался из ее пупка всем тем, что когда-то носила эта женщина в дотустароннем мире: кошками, петухами, попугаями, черепахами, лошадями, лопухами, рысями, головастиками, желтыми розами, желтыми листьями, желтыми бегемотами, желтыми фонарями привокзальной площади, желтыми кинолентами типа «Восток - Запад».

- Ты должен понять, что моя любовь была дана тебе не задаром. Плата очень высокая. Каждая ночь будет стоить года твоей жизни. Не бойся и не жалей. Ведьмы стоят недешево. Но они стоят того. Не каждого любит ведьма. Тебе повезло, ибо тебя вовремя разлюбили. Но все равно будет больно какое-то время.
- Я не придумал оружия, из которого тебя убить.
- С оружием, как и с женщиной, можно играть, но нельзя шутить.
- Любовь - наше единственное оружие в борьбе с надеждой.
- В любви к надежде есть особый смысл: ты любишь - значит спишь с надеждой - но твоя женщина спит с другим - поскольку только надежда умирает последней - и значит Растлениум умрет перед ней.

15

Проще всего приставить ствол к подбородку под углом где-то в 45 градусов, тут же себе представить любимую женщину под углом ее нового градуса и незамедлительно вставить в программу вечернего туалета философское лицо и плавное нажатие на спусковой крючок (как вариант допускается плавное переворачивание через балконные ограждения).

- Зачем ты так, Игорь?
- I have по in my plans fucking you tonight.
- Зачем ты так, Игорь?

РАСТЛЕНИУМ на глазах вырос в необъятное слезоточивое облако, накрывшее и Течкина, и Львову, и несовместимость их совместимости, и все их кинотеатры, и все их лавочки, и все их засунутые под сумку руки, и все их исцелованные под лестницей губы, и все их изможденные под софитами губы, и все их извращенные под Владимирами губы, и все их истощенные под Вадимами губы, и все их искушенные под Александрами губы, и все их излученные под Альбертами губы, и все их измельченные под Владами губы, и все их укрощенные под Всемужчинами губы.
И все остальные и оставшиеся Растлениумы.
    
16

- А если наступит момент, когда ты поймешь, что не можешь жить без меня?
- Только тогда, когда ты поймешь, что можешь жить без меня. 1
- А если этот или тот наступит?
- Наступит смерть.
- А как же любовь?
- Любовь отступит.
- А как же сила любви?
- Она превратится в слабость.
- А как же слабость любви?
- Она превратится в жалость.
- А как же сладость любви?
- Она превратится в горечь.
- А как же горечь любви?
- Она превратится в полночь.
- Надо перевести часы.
- Вперед или назад?
- Спи, девочка. Твои волосы еще слишком коротки, чтобы ты понимала разницу между любовью и нелюбовью. Мужчина, у которого ты будешь отпрашиваться на лишний часок, мужчина, которого ты будешь бояться обидеть или разочаровать случайным поступком, мужчина, который будет расчесывать твои волосы перед сном, собирать яблоки на твоей даче, клеить в твоем туалете обои, готовить яичницу в твоей кухне, - это и есть человек, предназначенный для опустошения. Спи, девочка. Твои волосы уже слишком коротки, чтобы познать разницу между любовью и любовью.

Я переведу все часы в полночь.

- Чтобы Растлениум?
- Чтобы ты выспалась.
- Ты проснешься утром и поймешь, что не можешь без меня.
- Я знаю, - второй раз в жизни сказал что-то мудрое Течкин.

Нож - единственное спасение. Спокойная чистая сталь, отточенная до самовыражения. Ручку повернуть горизонтально, чтобы не помешали ребра. Жаль, короткий. Но подаренный - не подведет. Неплохой металл, умная рукоятка. Хор-р-рошая даже рукоятка. Будто пригнанная. Редкая вещь - на кабана, на медведя. Для человека слишком благородна. Тем более для женщины. Женщин Течкин по всему к человеческому отродью не причислял. Они жили в его восприятии мимолетностями из подвида цветов, бабочек и прочих эфемерид, создающих на свете аромат несусветного благоденствия и трепета.

- Она же цветок, - цепенея от собственной нежности к миру, Течкин осторожно и остуженно заправил финку в чехол из акульей шкуры, тот самый, привезенный еще Витькой после Красного моря. - Когда я ее убью, я буду уже мертвым. Зачем мертвому убивать живого.

Вопрос на Растлениум. Сконфуженно и замертво Течкин почувствовал, как его сущность необратимо проваливается во млечность простой, как вода, неистовой женской природы. Нельзя отзываться русалкам и смотреть в глаза сиамским кошкам - последнее, прошептанное перед тем, как все на свете затопила гигантская лава:

Я ЗДЕСЬ - Я РАСТЛЕНИУМ!

Они долго спускались по винтовой лестнице. Течкину было приятно изредка оборачиваться и смотреть на шлепающую босыми лапками по стальным ступеням обнаженную Львову. В АРСЕНАЛЕ он все-таки взял ее на руки, дабы ледяной железобетонный пол не проник в ее нежное тельце. Львова оказалась довольно весомой, но Течкин отнес это к своей нетренированности (последний раз он носил на руках женщину лет 26 назад).

Вот этот куммулятивный снаряд весом в 68 кг («БАРС», ни разу, кстати, еще, к счастью, не примененный в боевых действиях, ибо одного его попадания в тяжелый танк достаточно, чтобы 50 тонн легированной стали расплавились вместе с экипажем в течение тысячной доли секунды) он принес сюда, как ребенка, даже не задумываясь о весе или опасности уронить.

Львову он почему-то нес, как носят греческие вазы 5 века до нашей эры, чья драгоценность пропорциональна их невесомости.

Голая Львова, уже слегка подрагивая в немеющих руках Течкина начала сворачиваться в котеночный сверток, когда они остановились перед главной витриной АРСЕНАЛА. Кошачьи зрачки впились в давно всем известный цилиндр, похожий на термос, но и как бы не оставляющий сомнения в том, что он - атомная бомба.

- Это лучшее, что у меня есть, - сказал Течкин почти с обидой, потому что, пока он нес ее мимо бесчисленных стеллажей с крылатыми ракетами, полевыми минометами, глубинными бомбами, самонаводящимися торпедами, еще популярными на ближнем Востоке ПТУРСами, Никсоновскими «Базуками», архаичными «Фауст-патронами», инфракрасными прицелами и лазерными установками с ядерной накачкой, Львова без всякого любопытства к сокровищам просто прижималась к нему своей лягушачьей мурашечностью или, возможно, хотела любви.

-Так это правда?

- Да, Андрей достал ее незадолго до съемок в одном из законсервированных научных бункеров. Но в фильме все-таки решил использовать муляж. Настоящую бомбу он отдал мне, хотя и Солоницын, и Кайдановский очень хотели работать «вживую». Андрей убедил их, что атомная бомба все равно не взорвется от удара об землю.

Львова зачарованно смотрела на пыльный цилиндр.

- А правду говорят, что там - как бы две половинки апельсина, которые если соединятся, начнется цепная реакция, и тогда вырастет гриб, который убьет все живое от Хиросимы до Нагасаки, и от Белого до Черного моря, и от Красного до Желтого моря, и от Мертвого до Саргасова моря, и от бермудов до треугольников?

- Очкарик Гарри сравнил критическую массу урана с половинками апельсина.

Но он был мародером, а не поэтом. Я бы упомянул яблоко. Господь разбросал по всему свету половинки яблок, и с тех пор они вечно ищут друг друга. И если только две половинки находят друг друга, происходит цепная реакция, способная смести и границы государств, и границы конфессий, и границы Монтеки, и границы Капулетти. Человеческому мозгу не под силу осознать мощность этой реакции так же, как не под силу представить электрон одновременно и волной и частицей. Люди, подчиняясь неведомой силе, смогли только придумать название этому катаклизму. Ни одно
ясивое существо на этой планете не страдает этой болезнью, лишь человек вознамерился посягнуть на регалию Бога - ЛЮБИТЬ.

- А если я скажу, что люблю тебя? Я же - не человек, я - просто женщина.
- Ты будешь любить до тех пор, пока не поймешь, что любишь. Или пока не настанет РАСТЛЕНИУМ.
- Я люблю тебя.
-Так съязвила Ева по поводу яблочной кислоты и погубила Рай. Нельзя равнять себя с Богом, даже если ты - женщина. Люди -такие же свиньи, как всякая тварь на земле и, кроме полового инстинкта, связывающего предыдущие поколения со следующими, не представляют из себя ничего сущего.
- А комната? В которую они пришли? Декорация?
- Нет. Комната настоящая. Мы в ней и находимся.
- И можно пожелать что угодно? И сбудется?

И Течкин вдруг рассмеялся. До чего же они сладкие, эти девочки. Всю жизнь они думают, что стоит лишь загадать желание, притаившись под рождественской елкой, а там глядишь - в валенке уже прощупывается вожделенная «Барби» или «Паппи». И самое в том-то и дело, что у них все получается. Пожелаешь мужчину - получается ребенок. Пожелаешь ребенка - получается счастье.

- Я пожелала тебя. Ты - мой Бог.

С приходом слезы к поверхности ограниченской клетки довольно сложно чувствовать себя бойцом бесперильных балконов. Балконы, в отличие от подоконников, созданы не для того, чтобы на них прилетали, а для того, чтобы с них улетали.

17

Течкин подумал о том, что ничего не летит. Ведь даже пуля, снаряд или ракета на самом деле просто протяжно падают, путаясь в законах баллистики и пытаясь украсть у гравитации ее законное Превосходство. Аэропланы, аэростаты, геликоптеры, парапланы и прочие изыски в области полетов - на самом деле - жалкие попытки человека сравнить себя с Богом еще в одной ипостаси. Но, чтобы научиться летать, надо сначала научиться любить. Подставь правую щеку, когда ударили по левой. Никто из людей за все тысячелетия так и не попробовал сделать этот бесхитростный шаг. Мы можем только летать с балконов, мы можем только любить
арбузы или гранаты с летающими вокруг них пчелами и никогда не воспринимать за реальность открытую дверь. Пчела, над которой человек смеется по поводу ее перманентного самоубийства о * стекло открытого настежь окна, представляет из себя самый отчетливый пример той бессмысленности, в которую человечество вложило смысл своих научных открытий.

Зачем ты бьешься лбом о стекло, пытаясь познать пространство -шагни чуть-чуть в сторону и-и-и лети, сколько хочешь.
- Тебе показать? - молча улыбнулась Львова.
- SHOW ME, - молча задрожал Течкин.
- FOLLOW ME, - молча кивнула Львова.
- I’LL DO MY BEST, - молча согласился Растлениум.

18    

- А че ты так сразу на все соглашаешься?
- У меня была женщина, когда-то очень давно. Так вот, мы с ней всегда во всем соглашались. Если она говорила «Да», то я воспринимал это, как «Да». И я понимал, зачем я живу на свете. Если она говорила «Нет», я воспринимал это как «Нет». Все было ясно. Все было честно. Тогда я был не один. Я был защищен ею, и я ее защищал. Казалось - так будет вечно. Но она полюбила другого. И вроде бы ничего страшного - она и до этого любила, и еще любила, и снова любила, и каждый раз любила, но теперь она полюбила. Я перестал быть для нее больше, чем мужчина. Я стал для нее быть меньше, чем мужчина. У нее появился мужчина. Но с тех пор, как он появился, исчезло то самое, что может быть только раз, в исключительной ситуации диффузионного соития яблочных пополамов. Мы перестали понимать друг друга. Раз - резонанс, когда души дышат одной волной - мне это да - да мне это тоже -и мне - и дважды уже сильнее - а дальше еще - и так до безмерности - все на свете превращается в многоусилительное восхищение «Да» - умножить на «Да» - равняется бесконечное «Да». Да, я остался один.
- А если я буду с тобой? - спросила тихая Львова.
- А если я буду с вами? - спросил пыльный цилиндр.
- Ты - просто подобие термоса по сравнению с нашей любовью.
- Послезавтра я выхожу замуж. Он возьмет мою фамилию и забудет о тебе.


19

РАСТЛЕНИУМ (когда кончился)


Жизнь во сне давно перестала оставлять Течкину следы случайного шримпинга на контрольной полосе между действительным и действительностью. Говорят, есть на свете человек с феноменальной амнезией, некоей дифференцированной потерей памяти. Он запоминает только то, что произошло с ним в данный день. Стоит ему хоть ненадолго уснуть, он открывает глаза в явь, будто заново родившись, очутившись в незнакомом ему мире, не узнавая ни предметов, ни людей, не отзываясь на звук собственного имени. Зато помнит все, что происходило с ним во сне с самого раннего детства. Все свои сны за без малого 15 тысяч ночей. Он живет как бы в другом измерении, а здесь в нашем как бы спит и на следующий день забывает о том, что приснилось. Течкин ответственно отстоял под ледяным душем положенные 5 минут, тщательно побрился, скурпулезно оделся, задумчиво и даже растерянно выбрал револьвер, спонтанно прилег на заправленную «под иголочку» тахту и почему-то глядя вертикально в потолочную пропасть, нао-щупь вставил в барабан патроны. Яйцо «в мешочек» разварилось «вкрутую». Долина гейзеров предупреждающе посапывала в унисон нечаянной осторожности. Вчерашние звезды не оставили в себе ничего снисходительного. Тень от балконной решетки извратилась в отражении моей сигареты на поверхности лужи, бессильно пьянеющей и бесстыдно заигрывающей с мокрым, как язык брошенной собаки, ноябрьским снегопадом.

Я посмотрел в черное зево ночного города и подумал:

«Он где-то здесь».

2001 г.